ГАЯЗ ИСХАКИ. ИДЕЛЬ-УРАЛ

ГАЯЗ ИСХАКИ
http://protatar.narod.ru/Kitaplar/IdelUral.html
ИДЕЛЬ-УРАЛ

Книга Гаяза Исхаки "Идель-Урал" первая и пока единственная работа, дающая общее представление, логику и основные вехи политической истории татар. Она вышла в 1933 г. на татарском языке в Берлине, затем в Париже на русском и французском языках (1933), в Токио на японском (1934), в Варшаве на польском (1938), в Лондоне на русском (1988) языках. Это произведение классика татарской литературы, видного общественного деятеля и публициста, конечно же, не могло быть опубликовано в прежние времена и находилось под строгим запретом самого грозного ведомства, стоящего на страже государственной безопасности державы.


ВСТУПЛЕНИЕ.
1.ИСТОРИЯ ИДЕЛЬ-УРАЛА.
1.1. Болгары.
1.2. Хазары и кипчаки.
1.3. Золотая Орда.
1.4. Астраханское ханство и Ногайская Орда.
1.5. Казанское ханство.
2. ИДЕЛЬ-УРАЛ ПОД РУССКИМ ИГОМ.
2.1. Борьба за самостоятельность.
2.2. Революция 1905 года.
2.3. Мировая война и ее последствия.
2.4. Под властью большевиков.
ЗАКЛЮЧНИЕ.
ВСТУПЛЕНИЕ.
Тюркский народ, как организованный в государственную форму, исторически известен за 200 лет до Р.Х. В то время населенным центром этого народа были окрестности озера Байкал, но его кочевые элементы доходили до Великой китайской стены и до Волги. Исторические данные об этом периоде сохранились только в китайских летописях. Из мало разработанного материала летописей нам известно, что тюрки уже в те древние времена имели свое государство, свою культуру и письменность, но, к сожалению, документы древней тюркской письменности до сих пор найдены не были.

Самый древний письменный документ - это так называемые "Орхунские памятники", составленные в VII веке по Р.Х. Они написаны национальным тюркским алфавитом и язык их, несмотря на то, что уже прошло несколько веков, очень близок современному наречию казанских тюрко-татар. Количество письменных документов после VII века весьма велико. Из недавно найденного турецко-арабского словаря ("Дивани люгат-эль-тюрк" соч. Махмуд Эль-Кашгари, написан в 1147 г. по Р.Х.) видно, что и тогда уже тюркский язык имел два наречия (диалекта), отличающиеся друг от друга, главным образом, спряжением глаголов. С тех пор эти различия углубились и получилось два отдельных наречия. В литературе они называются южным и северным наречием, но общность грамматики, синтаксиса и общность корней мешали обоим наречиям превратиться в самостоятельные языки, как например, польский и русский или эстонский и финский.

Тюрки жили отдельными племенами и управлялись родоначальниками, которые в свою очередь подчинялись верховному вождю всех родов и племен - кахану (повелителю). Отдельные племена часто создавали отдельные ханства и воевали друг с другом. Иногда какой-нибудь полководец собирал их в одно государство. История знает несколько таких тюркских империй. В средние века, в начале XII столетия, Чингиз-Хан (1154-1227) соединил все тюркские племена в одно управление и создал могучую тюркскую империю, но и она долго не существовала и разделилась на три группы: 1) Болгаро-Кипчакскую (Поволжье и Приуралье), 2) Чагатайскую (Туркестан) и 3) Сельджукскую (Малая Азия и Балканы).

Целью настоящего очерка является дать краткие историческо-политические сведения о потомках первой группы, т.е. о тюрках, которые занимают территорию между рекой Идель (Волга) и Туркестаном, начиная от реки Суры до Каспийского моря, куда входят по старому (дореволюционному) административному делению часть Нижнегородской губ., вся Казанская и Самарская губ., часть Симбирской и Саратовской губ., вся Астраханская, Оренбургская и Уфимская губ. и, наконец, часть Пермской и Вятской.

История нам говорит о том, что этот край с давних времен принадлежал тюркским народам.
1. ИСТОРИЯ ИДЕЛЬ-УРАЛА.
1.1. Болгары.
Из византийских письменных документов известно, что в V веке в пределах черноморских степей жили болгары (или булгары) - народ тюркского происхождения, и что эта народность считалась родственной гуннам Атиллы. Болгары беспрерывно нападали на Византию, которая в V! веке даже платила дань болгарам. Но нахлынувшая новая волна тюркских народностей из Алтая заставила болгар разбиться на отдельные группы. Некоторые из этих групп покорились пришельцам и смешались с ними. Другие принуждены были переселиться. Так, например, одна ветвь направилась за Дунай, другая осела на Кавказе и известна ныне под именем балкар, третья, может быть, самая главная, перекочевала на север и осела на Каме и Волге.

Осевшие здесь болгары, получившие в свое владение богатый дарами природы край, создали свое самостоятельное государство, и, благодаря большой водной дороге, легко связались с культурными народами Востока, приняв от них целый ряд достижений тогдашней культуры и цивилизации. Вожди болгар, приведшие их на Каму и Волгу, постепенно превращаются в ханов, из которых один становится великим ханом, а остальные подвластными. В конце IX века Болгарское ханство было уже довольно сильным, как в отношении культурном, так и политическом и экономическом. В начале же X в. в достаточной степени определились границы ханства, хотя не было еще совершенно твердых, в современном смысле, границ. "Западной границей его служили реки Сура и Ока, восточная опиралась на реку Яик (Урал) и терялась в Уральских реках. Северная граница доходила до среднего течения реки Камы с ее правыми притоками, а южная граничила с границей хазаров, т.е. доходила до Самарской Луки и южных границ бывшей Симбирской (ныне Ульяновской) губ," (Корсаков, "Труд IV Археолог. Съезда", т.1).

Географические и экономические условия способствовали быстрому развитию ханства. Проф. Смолин в своем "Археологическом очерке Татреспублики" ("Материалы по изучению Татарстана", вып. II, Казань, 1925 г.) заявляет, что "Болгария занимала территорию, которая в отношении экономических условий была в достаточной мере благоприятна. Тучная земля способствовала развитию земледелия. Прекрасные заливные луга доставляли хорошую пищу для скота. Богатые лесные массивы доставляли не только обильный и разнообразный материал для деревообделочной промышленности, но они, вместе с тем, таили неисчерпаемое количество зверя, давали большое количество пушнины, и этими богатствами Болгария славилась. Помимо этого лес благоприятствовал пчеловодству. Большие и глубокие реки доставляли не только а изобилии рыбу, но и служили хорошими путями сообщения, как внутри страны, так и далеко за ее пределами. Наличие медной руды, а также богатство строительного камня, завершали круг тех условий, которые, - не подлежит сомнению, - являлись благоприятными для экономического развития Болгарии".

Наличие в археологических раскопках частей железного плуга, как ручной, так и упряжной тяги, свидетельствует, что земледелие в Болгарском ханстве стояло очень высоко для своего времени. Те же раскопки подтверждают свидетельство арабских путешественников о высокоразвитой промышленности этого ханства,

Кожевенная и скорняжная промышленность занимала первенствующее место. Приготовление кожи и мехов тесно связано с экспортом этого товара на иностранные рынки. Гончарное и кирпичное производство тоже были известны болгарам.

"Богатства Болгарии настолько стали известными и настолько были удобны для использования (благодаря пути по Волге), что эта страна сделалась почти мировым (в масштабе того времени) рынком. Не только Восток, но и Юг и Запад протягивали свои коммерческие щупальца в Болгарию. Торговые пути из Булгара и Сувара в Среднюю Азию - т.е. на восток; через русские земли к Балтийскому морю - т.е. на запад; и от Каспийского моря, а также через поволок к Дону и по этой артерии через Черное море в Византию и в Африку - т.е. на юг, указываются кладами монет Болгара и Сувара X века, находимыми среди восточных монет той эпохи," (Проф. Смолин, выше цитир.тр.).

Столицей Болгарского ханства был город Болгар или Великие Булгары; развалины этого города находятся в Спасском уезде Казанск. губ. Развалины эти до сего времени не исследованы детально. Но тем не менее на основании добытого до сего времени материала, можно утверждать, что город Болгар был богатым торговым центром и здесь было много иностранных купцов, как постоянно живущих, так и временно пребывающих (арабы, персы, славяне, греки, евреи и др.), что свидетельствуется как писателями, так и археологическими раскопками (могилы,, надгробные камни, развалины храмов и т.п.).

Нет сомнения, что болгары для своего времени были очень культурными и среди окружавших их народов выделялись своей культурностью. Исследователи развалин Болгара среди остатков строений находят следы кирпичных печей с идущими от них в разных направлениях гончарными трубами. Назначение этих печей еще не установлено, но многие археологи усматривают в них подпольное центральное отопление. Болгарские мастера, по свидетельству русских летописей, приглашались в русские города для постройки церквей и дворцов. Один из русских князей болгар называет людьми в сапогах, а русских лапотниками.

До X века болгары были язычниками, но в 992 году, при хане Алмасе, приняли ислам. Однако в древней Болгарии все религии пользовались равными правами.

В начале XIII века Болгарское ханство перестает существовать как самостоятельное государство. В 1236 году оно подпадает под владычество Золотой Орды и входит в состав Джуджийского улуса.

Хотя это событие на некоторое время приостановило нормальную жизнь страны, но скоро выяснилось, что присоединение Болгарского ханства к Золотой Орде имело, главным образом, политическое значение. В экономическом отношении Болгарское ханство нисколько не пострадало, а если и пострадало, то весьма незначительно. Это объясняется тем, что завоеватели принадлежали той же нации, что и покоренные, т.е. были тюрками - это во-первых, а во-вторых, новые владетели быстро подпали под культурное влияние побежденных. Автор труда "Материальная культура казанских татар", Н.И.Воробьев, по этому поводу заявляет: "Среди городского населения Болгарии происходит постепенное слияние прежнего болгарского населения с новыми завоевателями, также в большинстве своем тюрками, лишь с легким налетом монголов в лице правящей аристократии. Благодаря этому, городская культура Болгарии времен татарского ига является прямым продолжением таковой же эпохи самостоятельности, только восточное влияние, пожалуй, еще более свободно вливалось в край, благодаря политическому объединению огромной территории а империи Чингиза" (стр. 20). Одновременно с этим, сами болгары в свою очередь принимают очень многое от пришельцев, и в результате этого процесса возникает народ, выступивший позднее на арену под названием "казанских татар". Почему и откуда получилось это наименование -вопрос, к которому мы вернемся в дальнейшем изложении.

Таким образом, на основании вышеизложенного мы видим, что северная часть Идель-Урала, т.е. пространство от реки Суры до Самарской Луки, с давних времен была населена народами тюркского происхождения. Рассматривая южную часть Идель-Урала, т.е. от Самарской Луки до Каспийского моря, имея на западе Волгу, а на востоке Туркестан, мы видим также из истории, что и эта часть Идель-Урала с давних времен принадлежала тюркам.
1.2. Хазары и кипчаки.
Исторически доказано, что на территории, оставленной болгарами в конце V! века, образовалось новое государство - Хазарское ханство. Неоспоримо и то, что хазары - народ тюркского происхождения. Пределы этого ханства простирались на юге до Кавказских гор, а на западе до Днепра, на севере же до болгарских границ. Только восточная граница остается до сего времени окончательно не выясненной. Большая часть Крыма также входила во владение хазар. Столицей этого ханства был город Итиль. Кроме Итиля у хазар были еще известны города Семендер и Саксин. Хотя в культурном отношении это ханство уступало Болгарии, но тем не менее оно было довольно культурное. Столица его Итиль был торговым центром. Сюда приезжало много иностранных купцов. Самое могущественное время этого ханства было в VIII и IX веках. До VIII века хазары были шаманистами. В конце VIII века хан Булан принял караимство и вместе с ним приняли караимство некоторые высшие сановники. Одновременно с этим было сильно распространено, как мусульманство, так и христианство. И в Хазарском ханстве была полная свобода религий. Характерным примером в этом отношении является организация хазарского суда, который состоял из семи человек: 2-х караим, 2-х мусульман, 2-х христиан и одного язычника. (Г.Газиз, "Татарская история", стр. 22).

В X веке Хазарское ханство подверглось нашествию тюрков-печенегов, которые, разрушив это ханство, удалились на запад к Днепру. Не успели хазары оправиться, как появилась новая волна в лице тюрков-кипчаков, которые в XI веке окончательно разрушили Хазарское ханство и основались на его развалинах. Русские кипчаков называли половцами, а европейцы - куманами. Как печенеги, так и кипчаки вели кочевой образ жизни, а потому не могли создать свое государство. Религией у них был шаманизм. Среди них, вероятно, были последователи и других религий, потому что известный литературный образец кипчакского языка "Кодекс куманикус", составленный христианскими миссионерами, говорит в пользу этого предположения. Как известно из истории, в 1224 году кипчакские земли были завоеваны военоначальниками Чингиз-Хана - Чебе и Субатаем.

Таким образом, в первой половине XIII века вся территория Идель-Урала подпала под власть тюрко-монгольского или тюрко-татарского ханства "Золотая Орда".
1.3. Золотая Орда.
Первым ханом Золотой Орды был внук Чингиза, Батый, который царствовал 31 год. В это время Золотая Орда не была еще самостоятельным ханством. Она стала самостоятельной только при хане Берке (1255-1266), ибо к этому времени началась междоусобица в Монгольской империи и эта империя распалась на отдельные ханства, в числе которых отделилась и Золотая Орда. С момента отделения Золотая Орда подпадает под влияние болгар. Она чеканит собственные монеты, которые первое время чеканятся в Болгаре. Хотя ханство было создано монголами, но в нем монголами были только ханы и часть аристократии. Основная же масса состояла из болгар, хазар, кипчаков и др. тюрков. Даже 600-тысячное войско Батыя, с которым он явился в Восточную Европу, состояло, главным образом, из тюрков. В этом войске самих монголов было всего 60 тысяч. (Г.Газиз. "История татар").

Ввиду того, что тюрки были гораздо культурнее монголов, сами монголы вскоре были отюрчены и начали говорить на тюркском языке. Вскоре тюркский язык стал официальным языком государства. На этом языке писались впоследствии все законы - ярлыки Золотой Орды. Арабские путешественники, посещавшие Золотую Орду, называют ее не монгольским, а кипчакским ханством.

Золотую Орду называли то тюрко-монгольским, то тюрко-татарским государством. Тюркской она была потому, что, как мы уже упомянули, основная масса населения ханства была тюрками. Ввиду того, что Чингиз-Хан, основатель Великой восточной империи и родоначальник династии, происходил из монгольского рода кара-татар, то ханство Золотой Орды иногда называлось тюрко-монгольским, а иногда тюрко-татарским. Таким образом, название династии (и окружавшей династию аристократии) перешло и на народ Золотой Орды.

Первым из ханов Золотой Орды принял ислам Берке-Хан в 1261 году, но широкое распространение ислама среди населения произошло только в первой половине XIV века. Необходимо отметить, что все религии в Золотой Орде пользовались одинаковой свободой. По законам Чингиз-Хана за оскорбление религии полагалась смертная казнь. Духовенство каждой религии было освобождено от уплаты налогов.

Столицей Золотой Орды был город Сарай. По свидетельству арабских путешественников, город Сарай был большим, благоустроенным и торговым городом. В Сарае были дворцы ханов, мечети, храмы других религий, школы, общественные сады, бани и водопровод. Сарай был торговым центром и в нем было много иностранных купцов, но иностранцы жили в особых кварталах. Сарай был и культурным центром того времени. В Золотой Орде возделывали фарфоровую и глиняную посуду и чеканили золотую и серебряную монету. К первой половине XIV века Золотая Орда достигла мирового значения. Однако с 1359 года она начинает клониться к упадку, ибо с этого времени начинаются междоусобицы, борьба за власть, убийства одного хана за другим. Достаточно указать, что в течение 250-летнего существования Золотая Орда имела 50 ханов.

Причиной упадка и разложения Золотой Орды были не только междоусобицы; пожалуй, в этом не меньшую роль сыграло открытие в XV веке морского пути в Индию и пятив Константинополя и проливов тюрками-сельджуками, затруднившие торговые сношения Золотой Орды с Венецией и Генуей.

Тяжелым положением и слабостью Золотой Орды, прежде все-го, воспользовалось Московское государство. В нескольких сражениях Москва победила Золотую Орду и несколько раз разграбила и сжигала г. Сарай. Не имея сил противостоять своим врагам, в конце XV века Золотая Орда окончательно развалилась, и от могущественного некогда ханства остались лишь одни развалины.

После развала Золотой Орды, на территории Идель-Урала образовались три ханства: Астраханское, Ногайская Орда и Казанское.
1.4. Астраханское ханство и Ногайская Орда.
Астраханское ханство было создано одним из эмиров-наместников Золотой Орды у устья Волги со столицей в гор. Астрахани. Хотя гор. Астрахань был большим торговым центром, где азиатские и европейские купцы обменивались своими товарами, но это ханство не играло большой роли в истории тюрков.

К северу от Астраханского ханства находилась Ногайская Орда, получившая свое название от основателя этой Орды, одного из полководцев Золотой Орды - Ногая.

Ногайская Орда, как в политическом, так и в культурном отношении ничем не выделялась и не играла почти никакой роли, если же и играла, то роль ее была отрицательной.
1.5. Казанское ханство.
Насколько незначительны были эти два ханства, настолько же велико и важно было значение в истории тюркского народа Казанского ханства, которое было образовано в 1437 году на территории бывшего Болгарского ханства. "Различные претенденты на Саранский престол, со своими отрядами, нередко появлялись в среднем Поволжье. Во второй четверти XV века здесь удалось утвердиться одному из таковых принцев по имени Улуг Мухамед, из рода Туктамыш-хана. Изгнанный сначала из центра Золотой Орды, а потом из Крыма, в поисках себе удела, Улуг Мухамед рыскал повсюду, пока ему не удалось на территории бывшего Болгарского ханства организовать Казанское ханство, в котором он царствовал с 1438 года по 1446" (Г.Губайдуллин. "Материалы по изуч. Татарстана", стр. 75).

Столицей нового ханства был город Казань, откуда и ханство названо было Казанским.

Казанское ханство с первых же дней своего образования становится, как в политическом, так и культурном и экономическом отношениях сильным государством. Это можно объяснить только тем, что "основатель ханства - Улуг Мухамед, несомненно, дал краю только новую политическую и военную организацию, воспользовавшись уже готовыми общественными формами, ибо мы видим, что только что организованное ханство становится могущественным и занимает прочное положение в Восточной Европе, заменив для Москвы, например, на некоторое время даже Золотую Орду. Этого, конечно, не могло бы произойти, ежели бы Улуг Мухамед опирался только на свою 3000 дружину, с которой он пришел из Крыма, и не имел вполне организованного в общественном и экономическом отношениях населения, которому нужно было дать только политическую организацию, каковую и внес Улуг Мухамед" (Н.И.Воробьев. "Материальная культура казанских татар", стр.23).

Казань, занявшая место Болгара в политическом отношении, заняла это место и в экономическом отношении, а потому она, как торговый центр, привлекает иностранных торговцев. Ярмарка на Гостином острове являлась международным рынком, куда съезжались купцы юга, севера, востока и запада.

Такое усиление Казани было не в пользу Москвы. Москва прекрасно понимала это и потому всеми силами старалась ослабить могущество Казанского ханства. Блуждающие между Казанским и Астраханским ханствами ногайцы были хорошим материалом в этом отношении для Москвы. Достаточно указать, что за все время своего существования (более 100 лет) Казанское ханство воевало с Москвой 25 раз, не считая мелких столкновений.

Борьба Казани и Москвы, шедшая со стороны первой во имя восстановления своего влияния на Русь, а со стороны другой во имя овладения Волжским торговым путем и уничтожения Казани кончилась, как известно, победой Москвы. Казань пала 15-го октября (по НОВ. СТ.) 1552 г., а Астрахань - в 1554 г. Таким образом, в этих годах Казанское и Астраханское ханства официально теряют свою самостоятельность: фактическая же потеря этой самостоятельности происходит гораздо позже.

Выше мы упомянули, что болгары, потерявшие свою самостоятельность и попавшие под власть Золотой Орды, позднее выступают под новым наименованием "казанских татар". И вот, прежде чем приступить к изложению дальнейших событий, мы считаем уместным осветить этот вопрос. Дело в том, что с первых же дней возникновения Казанского ханства русские начали называть Казанское ханство - "Татарским ханством" или "Ханством казанских татар", "Название татар (официальное со стороны русских название' населения Золотой Орды) по отношению населения Волжско-Камского края начинает применяться русскими лишь с того момента, когда после организации Казанского ханства и блестящих побед этого ханства над русскими, казанские татары заслонили собой настоящих татар Золотой Орды, и все прежние отношения, которые были выработаны русскими по отношению к Золотой Орде, были перенесены на Казанское ханство и его население. Живущие там финские племена называют их не татарами, а по-прежнему "болгарами". Луговые черемисы (мари) до сих пор называют татар "су-ас", а вотяки "багер", т.е. болгар" (Воробьев. "Материальная культура казанских татар", стр. 21). "Татары же себя никогда не называли этим именем, а наоборот, казанские татары это название считали обидной кличкой" (там же).
2. ИДЕЛЬ-УРАЛ ПОД РУССКИМ ИГОМ.
2.1. Борьба за самостоятельность.

После такого маленького отступления приступаем к изложению событий, последовавших по взятию русскими Казани. Итак, в 1552 году 15-го октября (по нов. ст.) после кровопролитной битвы, хотя Казань переходит в руки русских, но тюрко-татары (почему тюрко-татары - об этом после), организовав многочисленные партизанские отряды, не только не позволяют армии. Ивана Грозного двинуться вглубь страны, но даже не дают ей покоя в самой Казани, нападая на Казань и уничтожая отдельные отряды русских, пытающиеся выйти из Казани. В 1553 году Б 60 верстах от Казани, при впадении реки Мёши в Волгу, тюрко-татарами была воздвигнута крепость "Миш? Тамак", которая была взята русскими спустя 4 года. Тюрко-татары и после падения этой крепости продолжают борьбу с русскими. Одновременно с этим они обращаются за помощью к турецкому султану, крымскому хану и Ногайской Орде, но никакой реальной помощи не получают от первых двух, а пришедшие на помощь ногайцы, вместо помощи, занимались грабежами населения, тем самым помогая русским в ущерб казанцам, заставив тюрко-татар вести борьбу на два фронта. Вся вторая половина XVI века полна кровавыми событиями.

С первых же дней падения Казани, первым делом Москвы было введение московских порядков и укрепление самой Казани, Часть тюрко-татарского населения, спасшегося от истребления, погрома и пленения была выгнана из Казани, Во главе занятого края был поставлен наместник с помощником, а в 1555 году была учреждена новая епархия, во главе которой был поставлен епископ Гурий со светскими широкими полномочиями; начались христианизация, разрушение мечетей и постройка на их месте церквей и монастырей. Одновременно с этим началась колонизация, причем в первую очередь с самой Казани. Все дома, дворцы, земли, покинутые прежними хозяевами, были розданы русским. Исключением была немногочисленная группа мурз московской ориентации, которая на некоторое время была оставлена вне репрессий. Насколько жестоки и беспощадны были победители по отношению к побежденным видно из того, что до сих пор нет ни одной тюрко-татарской деревни на расстоянии 30 верст от Казани.

Колонизация края шла быстрым темпом. Часть русского крестьянства пришла по принуждению Москвы, т.е. была насильно переселена, а другая часть состояла из беглых крепостных крестьян, которые в этой новой "земле казанской" получали 10-летнюю волю. Вместе с русским крестьянством приходило на землю "поганых басурман" громадное количество православного духовенства (как белое, так и черное), которое далеко было от "непротивления злу", с оружием в руках устанавливая православие. По доносу архиепископа Гермогена в 1593 году издан был указ царя Федора Ивановича о том, чтобы все мечети и школы при них в областях завоеванных были разрушены ("мечети же татарские все пометати и татарам мечети однолично не ставити и конечно татарские извести"). Конечно, такая политика не могла успокоить население покоренного края, а потому период смутного времени был желанным моментом для казанцев. Тюрко-татары в это время входят в контакт с поляками и стремятся вернуть свою самостоятельность. Казанское ханство фактически отделяется от Москвы, причем Казань, как столица ханства, в 1612 году возвращает свою самостоятельность.

К сожалению, дела Лже-Дмитрия, с которым тюрко-татары держали единый фронт, рушатся и смутное время в Москве кончается; в результате, тюрко-татары снова терпят поражение. Отчаянное сопротивление тюрко-татар и стремление их к самостоятельности убедили Москву в невозможности покорения края только силой оружия. Вот почему на Земский собор 1613 года были приглашены и представители казанцев, которыми на московский трон выдвигается кандидатура нескольких принцев из рода казанских ханов. В утвержденной собором грамоте находятся семь подписей казанских князей и мурз, подписавшихся от имени Казанского ханства, входящего в состав Московского государства, Москва всеми силами старается привлечь на свою сторону мурз и князей.

Все восточные дела ведутся через тюрко-татар. Тюрко-татарские генералы командуют русскими войсками и, как служилые люди, получают награды поместьями и крепостными. Тюрко-татары сознательно стремятся воспользоваться этой возможностью и стараются захватить в свои руки командные высоты. Благодаря этому в очень короткое время в самой России создается большой и сильный класс богатых тюрко-татарских мурз и помещиков.

Москва, опасаясь их, старается ослабить этот класс и с этой целью в 1628 году издан особый указ, запрещающий помещикам-мусульманам владеть крепостными-христианами. А в 1648 году этот указ был повторен в еще более энергичных выражениях с добавлением, что помещикам-мусульманам, перешедшим в христианство, оставлялись их поместья с крепостными-христианами. Многочисленные бояре с тюрко-татарскими фамилиями стали появляться именно после этого указа.

Такая политика Москвы не могла успокоить край и умиротворить его, - наоборот, она еще более усилила вражду и вот, когда вспыхнуло восстание Разина, то все тюрко-татарское население было на стороне восставших. При штабе Разина находились тюрко-татары (например, Асан Бикбулатов), которые от имени Стеньки Разина писали письма на тюрко-татарском языке, приглашая казанцев присоединиться к Разину и "быть заодно" против Москвы. Вот почему, когда князь Барятинский шел с карательным отрядом на выручку осажденного Симбирска, то ему пришлось выдержать четыре серьезных боя в устье реки Казани с тюрко-татарами. Причем из донесения этого князя видно, что "татары, которые в рейтерах и сотнях худы и ненадежны, с первого боя утекли, а начальные люди в полк ко мне не бывали и живут по деревням". Колонизаторская и клерикальная политика Московского государства восстановила против себя не только тюрко-татар, но и бывшие до сих пор лояльными финские племена (черемисы, мордва, вари, вотяки и др.), которые, соединившись с тюрко-татарами, "были заодно" с Разиным.

Насильственное отбирание земель и угодий у мурз и помещиков-мусульман вызвало появление нового общественного элемента - торговцев-дворян, которые получили новое название: "служилые торговые татары".

В стране, где насилие и террор сменялись восстаниями и борьбой за самостоятельность, не может быть и речи о нормальном экономическом, а тем более культурном развития. К этому нужно добавить еще и то, что пожары 1672 и 1694 гг. в. Казани уничтожили весь город и он, созданный руками тюрко-татар, потерял свой национальный характер. В огне погибли не только уцелевшиеся после разгрома и истребления дома, библиотеки, учебные заведения и т.д., но и многие документы. Благодаря этому не представляется возможным восстановить полную картину старой, культурной тюрко-татарской Казани.

Вот при каких тяжелых обстоятельствах для тюрко-татар прошел XVII век; ничего хорошего не предвещал и наступивший век XVIII.

XVIII век был открыт репрессиями "прогрессивного" Петра I, направленными к обезличиванию тюрко-татар, как на национальном и религиозном, так и на экономическом фронте. Наивысшего развития эти стремления русской политики достигли в царствование Елизаветы, когда действовала так называемая Новокрещенская контора, в распоряжении которой были даже вооруженные отряды. "Новокрещенская контора совершала большие насилия над местным населением" (Воробьев. Цит.тр., стр. 32).

И действительно: разрушались сотнями мечети, суровой каре подвергалось мусульманское духовенство и под всевозможными предлогами отбирались земли тюрко-татарских деревень для передачи русским колонистам и монастырям. Причем, чтобы окончательно уничтожить среди тюрко-татар идею самостоятельности, была уничтожена даже видимость Казанского ханства, которое до сих пор под этим наименованием управлялось особым наместником и подчинялось специальному "Казанскому приказу" в Москве. Во время организации губерний, при Петре !, Москва "использовала случай" и образовала Казанскую губернию, поставив во главе ее губернатора. Таким образом, край, до этого официально называемый "Казанским ханством", стал называться "Казанской губернией". В результате этой "реформы", в начале XVIII века, бывшее Казанское ханство потеряло и даже оставшуюся тень самостоятельности. На таковое действие правительства тюрко-татары ответили восстанием. В 1708 году восставшие, разбив правительственные войска, приблизились к Казани и захватили ее. Из донесения казанской администрации того времени известно, что все "инородческое" крестьянство присоединилось к восставшим. Таким образом тюрко-татарам удается восстановить самостоятельность Казанского ханства, хотя ненадолго. Петр I, быстро организовав большую армию, отобрал Казань обратно. Чувствуя ненадежность побежденных, он бесчеловечно стал применять драконовские законы к нерусскому населению, а в особенности к тюрко-татарам, как в самой России, так и в занятых его армией областях.

Указом 1713-го года Петр I аннулировал привилегии "татарских служилых людей", причем в этом указе говорится следующее: "Великий государь указал в Казанской и Азовской губернии бусурманам магометанской веры, за которыми есть поместья и вотчины, и дворовые, и деловые люди христианской веры, сказать свой вел, государя указ, чтобы они, бусурмане, крестились в полугода, а как воспримут крещение, и тем поместьям и вотчинам владеть им по прежнему, а ежели они в полугода не окрестятся, то те поместья и вотчины, с людьми и крестьянами, взять и отписать на него великого государя и без указу никому не отдать". Однако этот указ не достиг своей цели; местная администрация доносила, что желающих креститься очень мало. Отрицательный же результат указа был весьма велик. Но правительство, несмотря на это, продолжает свою политику. Так, указом 30 января 1718 года все мурзы и служилые "инородцы" от 15 лет до 60 лет были приписаны в особый класс - "приписанных к корабельным работам". Они числились за Адмиралтейской конторой на принудительной работе по рубке и возке леса для постройки кораблей. Новообразованный класс представлял из себя новый вид крепостных. Эта каторжная работа была настолько тяжела, что приписанные или, как они назывались в народе, лашманы целый век боролись за свое освобождение. Далее, указом 19-го января 1722 г, мальчики тюрко-татары от 10-12 лет были привлечены к обучению военной службы (назывались они кантонистами). В 1731 г. был издан новый указ, в котором говорилось, что "за новокрещен всякие подати и сборы править с некрещен не с одних только тех, в коих уездах будут воспринявшие веру православную, но по всей Казанской губернии, на оных оставшихся в неверии раскладывая взыскать". Кроме того, крещеные освобождались от рекрутчины, а взамен того брали рекрут с тех, которые остались в прежней религии. На эти репрессии правительства тюрко-татары ответили восстаниями, которые известны в истории под названиями Ильмяк-Абз (1735) и Кара Сакала (1739). Восстания эти были беспощадно ликвидированы. Гонение и притеснение тюрко-татар продолжалось с удвоенной силой. Тяжелые дни для тюрко-татар наступили с открытием "Новокрещенской конторы" в эпоху "благочестивой дщери Великого Петра", которая с особенным рвением принялась за "просвещение инородцев". "Новокрещенская контора, в распоряжении которой были вооруженные отряды, совершала большие насилия над мусульманами в роде выселения из сел, где есть хотя бы несколько человек крестившихся (под предлогом охраны новокрещен от влияния магометан или язычников), перекладывания оброков крестившихся на некрещёных, отбирания детей у мусульман для воспитания их в духе православия и т.д." (Цит. Воробьева. "Материальная культура казанских татар", стр. 32). Достаточно указать, что, согласно постановления этой Новокрещенской конторы, в 1742 году только в одном Казанском уезде из 546 мечетей разрушено было 418. Мусульманское духовенство сделалось бесправным элементом страны.

Положение торгово-промышленного класса тюрко-татар также было весьма тяжелое. Существовали стеснительные законы, по которым торговлю могли вести только приписанные к купеческому сословию; но приписываться к этому сословию было очень трудно. "Например, известно, что только в одной Казани в 1762 г., под предлогом непринадлежности владетелей к купеческому сословию, закрыто было 24 тюрко-татарских лавок в одном только Гостином дворе; кроме этого торговать съестными припасами, старыми одеждами и вообще "товарами татарскими" тюрко-татарам было строго запрещено" (Губайдуллин. Материалы по из. Татарстана, стр. 95). В области промышленной вообще и металлической промышленности в частности дело обстояло еще печальнее. Тюрко-татарскому населению были запрещены всевозможные кузнечно-слесарные работы (как например, изготовление ножей, сабель, кинжалов и даже подков и гвоздей).

Благодаря такой репрессивной политике, тюрко-татары испытывали небывалое унижение и гнет Москвы во всех областях жизни и остро чувствовали тяжесть ненавистного им ига. Все это создавало психологическую почву к новому восстанию. Нужно заметить при этом, что Новокрещенская контора была открыта специально для христианизации тюрко-татар, ибо "татары в обычаях весьма замерзелые и к святому крещению не идут", но тем не менее она дала почувствовать себя и финно-угорскому и чувашскому населению бывшего ханства, которые в эпоху самостоятельности края были полноправными гражданами и пользовались полной свободой в области религии и культуры. По оккупации же края русскими, особенно в XVIII веке, финно-угорское и чувашское население, как "инородцы", разделили участь тюрко-татар. Это обстоятельство послужило к еще большему сближению инородческого населения бывшего ханства. Если в дни самостоятельности Казанского ханства финны и тюрко-татары постепенно и механически принимали друг от друга ряд культурных свойств, то в дни российского гнета и насильственной христианизации финно-угорское население сознательно начало принимать нравы и обычаи тюрко-татар во имя оппозиции к русским. Так, например, марийцы в Уфимской губернии, оставаясь язычниками, приняли язык и внешний вид тюрко-татар. Таких примеров можно привести очень много (мордва-каратаи, вотяки и др.); чуваши же воспринимали не только нравы и обычаи тюрко-татар, но во многих случаях переходили даже в магометанство. Таким образом, вместо насильственно отнятых единомышленников и сородичей, тюрко-татары приобретали новых друзей. Это поддерживало их в борьбе с русскими. А петому, когда вспыхнуло Пугачевское восстание, то тюрко-татары вступили с Пугачевым в переговоры, с целью использовать его для восстановления потерянной самостоятельности. Ввиду того, что Пугачев в принципе согласился признать самостоятельность Казанского ханства, то все инородцы края, во главе с тюрко-татарами, в апреле 1774 года присоединились к Пугачеву и общими силами взяли Казань. Наблюдавший с высокого места движение пугачевцев (под Казанью), купеческий сын Сухорукое, по передаче историка Фукса, хорошо мог видеть, что "войско Пугачева в большинстве состояло из татар, башкир, чуваш и казаков" (Губайдуллин. "Из прошлого татар", стр. 96). Потому-то во всех битвах с правительственными войсками тюрко-татары несли большие потери, как убитыми, так и ранеными. При обратном взятии правительственными войсками Казани было найдено более двух тысяч тел убитых тюрко-татар. Имена Салавата и Юлая до сих пор живут в памяти народа.

Хотя тюрко-татары понесли много жертв, но зато восстание не осталось без последствия. Екатерина !!, оставаясь в принципе верной политике Петра I, все же вынуждена была смягчить ее. Она сама приехала в Казань, лично дала разрешение на постройку первой мечети, так как все мечети были разрушены до этого по приказу правительства. Эта мечеть, впервые построенная после покорения Казанского ханства, по злой иронии судьбы, советской властью была раньше всех других превращена в клуб. Екатерина II также отменила закон, запрещающий жить тюрко-татарам ближе 30 верст от Казани (хотя к этому времени вся окрестность Казани уже была заселена русскими). Указом 1784 г. она восстановила в правах мурз, хотя не вернула им конфискованных земель и отнятых крепостных, и дала широкое право тюрко-татарским купцам, ведущим торговлю с Туркестаном, Китаем и Персией. Нужно заметить, что, ввиду прежних запретов и препятствий в области торговли и промышленности в пределах Российской империи, тюрко-татары вынуждены были заниматься торговлею, большей частью, в Туркестане, Китае и др. восточных странах. Точно так же она разрешила тюрко-татарам заниматься и промышленностью. Указом от 1788 года официально было признано право бытия за мусульманской религией и мусульманскому духовенству тюрко-татар было позволено организовать особое учреждение, которое было названо "Мусульманским Духовным Собранием". Таким образом, бесправное мусульманское духовенство получило права.

Тюрко-татары не упустили случая использовать эти реформы. Тюрко-татарские купцы с большой энергией отдались торговле, расширяя изо дня в день свои торговые дела; не менее энергично работали промышленники, строя многочисленные заводы и фабрики. Ввиду репрессивных мер российского правительства, городское и пригородное население тюрко-татар вынуждено было переселиться вглубь страны, где начали создаваться новые центры вроде Атни, Алат, Тюнтярь, Мачкара и др., причем эти центры создавались в самой толще поселения тюрко-татар, а потому, когда условия улучшились (законы Екатерины II), то эти центры покрылись целой серией ткацких, кожевенных, мыловаренных фабрик. Да и сама Казань, как торгово-промышленный центр, росла с невероятной быстротой. В производстве ситца (кумач), по свидетельству историка Фукса, Казань достигла высшей нормы, производя в год 609800 аршин, что составляло 75,2% всероссийского производства. Само собой разумеется, что такой быстрый прогресс тюрко-татар в торгово-промышленной области не мог ©статься не замеченным их конкурентами русскими и действительно "многие страницы протоколов Екатерининской Законодательной Комиссии полны материалами борьбы русского купечества с ясачными или служилыми татарами, перешедшими в торговую деятельность" (Губайдуллин, "Из прошлого татар", стр. 94). Например, один из купцов в своей жалобе пишет: "В разных местах многие татары и другие иноверцы завели в деревнях кожевенные, мыловаренные и салотопенные заводы, а некоторые из них бумажные и полотняные фабрики, изделия которых они окрашивают и в китайку" (Сб. русск. ист. общ., т.VIII, стр. 290).

Таким образом до последней четверти XVIII века край не может успокоиться. Причина этого заключается в том, что "здесь встретились две самостоятельные культуры, находящиеся в антагонизме. Поэтому русское правительство кроме экономического гнета по отношению к побежденным, начинает сейчас же наступление и культурное, стараясь русифицировать население путем обращения его в христианство. В связи с этим борьба продолжалась очень долго, и история татарского народа под русским владычеством является историей борьбы не только за экономическое благополучие, но и за культурную самостоятельность, в которой народ видел залог сохранения своей национальности. Эта борьба не была со стороны татар только пассивным сопротивлением. Татарская буржуазия все время укрепляла основы национальной "восточной" культуры, всеми сипами стараясь внедрить ее в сознание широких масс населения и где возможно даже наступая и отвоевывая у русских миссионеров ту часть татарского населения,, которая была уже превращена в кряшен (в христианство). Вспомним массовое отпадение кряшен от христианства в XIX и XX столетиях, о котором имеются значительные материалы в миссионерской литературе" (Воробьев. "Материальная культура казанских татар", стр. 31).

История тюрко-татар в XIX веке открывается новым видом промышленности, связанным с идейными стремлениями. .Это - книгопечатание.

В 1799 году тюрко-татары обратились к правительству с просьбой разрешить им печатать религиозные и богослужебные книги. На основании этой просьбы правительством был издан указ о переводе в Казань находящейся в Петербурге Восточной типографии. Типография эта находилась в ведении Казанской гимназии, на обязанности которой лежала и цензура. Книги печатались в очень ограниченном количестве, а потому стоили очень дорого. Например, Коран продавался по 25 рублей за экземпляр.

Первоначально печатались исключительно религиозные книги, но позднее начали печататься произведения древних тюркских авторов-источников. Одновременно с этим начали печатать фантастические сказки - рыцарские романы. Все это имело громадное значение в развитии духовной культуры. В 1811 году было издано даже руководство по прививке оспы, а в 1857 г. был издан первый календарь, занявший впоследствии значение периодической печати. В сороковых годах XIX века уже в руках тюрко-татар были несколько типолитографий, а потому не удивительно, что в течение 10-ти лет (1855-1864) было издано 1.084.320 экземпляров различных книг. Такой быстрый рост издательства, естественно, вызывал нападки со стороны русской печати. Так например, "в 1867 году в "Московских Ведомостях" появилась статья, где автор, после того как описал ход развития татарской печати, говорит, что разве можно было думать, что три века тому назад падшее "варварское" татарское государство опять возродится. "Православный Собеседник" также не отставал от этого (см.изд. за 1868 г., стр. 318)" (Губайдуллин. "Из прошлого татар", стр. 105). Нужно отметить и то, что в руках тюрко-татар в 1812 г. в Вятской губ. были две писчебумажные фабрики, а в Казанской губернии (в 1814 г.) еще одна такая фабрика.

С получением религиозной свободы, в дни царствования Екатерины II, во всех тюрко-татарских деревнях на собственные средства населения строятся мечети, а при них медресе (училища). В больших городах, как Казань, Уфа, Оренбург и др., а также в промышленных центрах, как Тюнтярь, Мачкара, Атня и т.д. были построены высшие учебные заведения для подготовки мулл, муэдзинов и учителей. Правда, в этих богословских школах господствовала схоластика с логикой Аристотеля в арабском переводе, но они все же делали свое дело, выпуская мулл и учителей. В 1844 г. только в одной Казани было уже 4 медресе. Число школ росло и в деревнях, так что в 1860 г. на 442349 душ тюрко-татар было 408 мектебов (школ), а число мектебов во всей России в местах, подведомственных Мусульманскому Духовному Собранию, было 1859. Так как в этих мектебах обучались только мальчики, то к этим числам следует прибавить и тех девочек, которые обучались грамоте у жен мулл. Все это говорит за то, что грамотность тюрко-татар была высока. И поэтому путешествовавший в 1843 г. немец, барон Гакстаузен, мог сказать про тюрко-татар, что "татары обладают большими умственными способностями, но ислам допускает их развитие лишь до известной степени, у них много школ, они почти все умеют читать и писать, у них есть некоторая литература, которую они изучают ревностно и я убежден, что если бы этот богато одаренный народ принял христианство, то он не только стал бы одним из первых цивилизованных народов, но распространил бы христианство и цивилизацию во всей Азии" ("Приволжские города в Каз. губ.", изд. каз. стат. комит., 1892 г.).

Духовная культура тюрко-татар, даже при такой тяжелой политической обстановке за очень короткий срок достигла большой высоты и тюрко-татарские ученые богословы-реформаторы, как Абдул-Насыр Курсави, Шигабетдин Марджани и др. прославились на весь мусульманский мир. Тюрко-татарская молодежь получала также образование в Туркестанских медресе.

Екатерининской льготой в области внешней торговли тюрко-татарские купцы пользовались с большой выгодой для себя. "В архивах ратуши (гор. Казани) имеется довольно много документов, свидетельствующих, что татарские купцы возили козловую кожу, выработанную в татарских кожевенных заводах Казани, в Азию и меняли на китайские товары. Например, татарский купец 1-й гильдии Китаев в 1811 г. привез в Кяхту для промена на китайские товары козловую кожу на сумму более чем 80.000 рублей, что является не маленькой суммой в то время, когда в Казани в 1800 году две коровы стоили 6 рублей" (Губайдуллин. "Из прошлого татар"). "Некоторые татарские купцы в самом Чугучаке лично брали до 1000 ящиков чая и продавали казанским купцам" (Лаптев. Каз. губ. в 1858 году). Таким образом, мы видим, что и национальный капитал тоже рос довольно интенсивно. Заметим и то, что ввиду ослабления репрессий со стороны правительства, в первой половине XIX века не было и каких-либо восстаний, тюрко-татар. Таким образом, первая половина XIX века прошла спокойно в мирном труде.

Под давлением русского торгово-промышленного класса и православного духовенства русское правительство, во второй половине XIX века, изменило свою политику по отношению тюрко-татарского населения, как в области экономической, так и в культурно-политической.

Дело в том, что многие из тюрко-татар, которые насильственно (физической силой или экономическими репрессиями) были приведены в христианство, при малейшей свободе возвращались к своей вере, увлекая при этом многих язычников из финно-угорского. Православное oдуховенство, истратившее, при материальной и моральной поддержке русского правительства, много усилий на христианизацию иноверцев и в особенности мусульман, печальный результат своей работы видело в либеральной политике правительства. Кроме духовенства, за обострение правительственной политики ратовали и русские торгово-промышленные круги.

Как мы уже заметили, с первых же дней объявления свободы торговли для тюрко-татар, промышленный и торговый класс последних, как в самом Идель-Урале, так и за пределами его - в Туркестане, Сибири и Китае, завоевал прочный рынок для своей продукции и капитала. Русский торговый капитал, конкурировавший на первых порах с тюрко-татарским, в силу свободы торговли, убеждается в своем бессилии и начинает, как мы отмечали выше, жаловаться на все возрастающую тюрко-татарскую конкуренцию. Правительство стало на сторону отечественного торгово-промышленного класса и приступило к подготовке, силою оружия, нового рынка - Туркестана, где, как мы видали выше, тюрко-татарский капитал обосновался настолько прочно, что русский капитал не мог конкурировать с ним, пока свободный Туркестан будет существовать. Русский торгово-промышленный класс знал это прекрасно, а потому и настаивал перед правительством не только о завоевании для себя Туркестана, но и об окончательном уничтожении своего противника - тюрко-татарского торгово-промышленного класса.

Союзникам, т.е. торгово-промышленному классу и духовенству, удается достичь своей цели. Правительство через свои административные и финансовые органы приступает к репрессиям по отношению тюрко-татар. Оно уже не разрешает им постройку новых заводов и фабрик, и усиливает придирки к существующим, отказывает в кредите финансовых учреждений и запрещает открытие кредитных товариществ самими тюрко-татарами и т.д. Одновременно с такой политикой правительство искусственно поддерживало русский торгово-промышленный класс, оказывая ему всяческую помощь. В результате Казань, как торгово-промышленный центр, начинает изо дня ослабевать, а Москва усиливаться.

В области духовной культуры тюрко-татар правительство также меняет свою политику. Закрываются некоторые медресе, не разрешается открытие новых, с большими трудностями получаются разрешения на постройку мечетей и не редки случаи отказа в таковых.

Такая политика русского правительства вызвала вновь ряд восстаний, хотя они не имели уже общенародного характера. Была и эмиграционная волна тюрко-татар в Турцию, но она вызвала реакцию среди сознательной части населения, а потому эта эмиграционная волна не приняла тех печальных результатами размеров, как это было у крымских тюрко-татар и у кавказских горцев. Прямым последствием такой политики правительства было усиление религиозного фанатизма, выразившееся в учреждении религиозных орденов во главе с ишанами (ишан - то же самое, что шейх).

Ишанизм или шейхизм, очень распространенный во всем мусульманском мире, проповедует аскетизм, говорит о бренности земного существования, о необходимости спасения души и т.д.

Самым распространенным орденом во всем мусульманском мире надо считать орден "Накшбенди", который существует еще в Арабии и существовал в Турции до самой реформы Кемаль Паши в области религии. Этот орден существовал и у нас в Идель-Урале. Нужно заметить и то, что он был самым распространенным. Основателем этого ордена среди тюрко-татар был ишан Али из Тюнтаря, прозванный Али ишан Тюнтяри. Необходимо упомянуть еще двух ишанов этого ордена, имевших десятки тысяч мюридов (мюрид - приверженец ишана), а именно: Зейнуллу Ишмухамеда (Троицк, Оренбургск. губ.) и Закира Кемала (Чистополь, Казанск. губ.). Если в Арабии и в Турции основной задачей ишанизма была проповедь спасения души, то в Идель-Урале, кроме этого религиозного элемента, учение содержало и элемент политический. Ишаны и мюриды, проповедуя аскетизм среди мусульманского крестьянства, одновременно воспитывали их в антирусском духе и в убеждении временности русского владычества. Наконец, они говорили, что все мусульмане братья, к какой бы национальности они не принадлежали, вследствие чего началось отречение от национальности. Вот почему во время всеобщей переписи населения России в 1897. году, на вопрос о национальности переписуемого, тюрко-татары заявляли, что они "мусульманской национальности".

Не менее важную роль играл и другой, так же очень распространенный, орден "Вейси", в котором политический элемент был представлен очень ярко. Этот орден первым пунктом своей боголюбивой программы ставил "освобождение земли древних болгар-мусульман из-под ига русских-гяуров", причем он проповедовал пассивную борьбу - не платить налоги, не слушаться русских властей, не признавать русских законов, не идти в солдаты и т.д. Таким образом, этот орден проповедовал полное гражданское неповиновение, а в некоторых случаях, правда они очень редки, он переходил и в наступление, например, выдавая своим сторонникам собственные паспорта. Орден этот имел большой успех и мюриды его вели сильную пропаганду среди населения "об освобождении земли болгар".

Когда, благодаря такой пропаганде, дело близилось к восстанию, правительство запретило деятельность этого ордена, объявив главу организации ишана Бахаэтдина сумасшедшим и уморив его в тюрьме (он был арестован в 1884 году, а умерщвлен в 1393 г.). Однако этот орден нелегально существовал еще даже в первые годы советской власти. По ликвидации ордена "Вейси" многие другие, более лояльные, ишаны были взяты под строгий надзор 3-м отделением и немало из них было сосланных в Сибирь.

Политической литературы на родном языке у тюрко-татар не было. Печатание книг правительство держало под строгой цензурой и ни под каким видом не разрешало изданий газет и журналов, что, конечно, способствовало усилению ишанизма в его антинациональной проповеди.

Завоевание Туркестана русскими и применение завоевателями методов, которые применялись к тюрко-татарам в Идель-Урале, и в отношении туркестанцев, вызвало в жизнь новую идеологию среди сознательной части тюрко-татар. Необходимо ориентироваться на Европу - вот в чем заключалась эта новая идеология.

При таком враждебном отношении тюрко-татарского населения ко всему "немусульманскому", под влиянием ишанизма, какое было тогда, не могло быть и речи о возможности усвоения европейской культуры. Вот это обстоятельство и заставляет новаторов вступить в ожесточенную борьбу с ишанизмом. Первым застрельщиком был прославившийся впоследствии на весь мусульманский мир Шихабетдин Мерджани, который ведет борьбу против обрядностей, усиления затворничества женщин, обращая внимание на необходимость изучения родного языка, бывшего тогда в загоне, так как ишаны усиленно вводили арабский и персидский языки.

Не менее важную роль в этой борьбе сыграл и Каюм Насыри, который, получив на все свои ходатайства об издании газет отказ правительства, выпускает календарь на тюрко-татарском языке, приобретший впоследствии значение периодической печати.

Вступление Турции на путь европеизации в эпоху царствования султана Абдул-Азиза оказывает известное влияние и на новаторов тюрко-татар, культурное сближение которых с либерально настроенным турецким обществом в это время было довольно сильное. В борьбе против старого традиционного быта новаторы тюрко-татары черпали моральную силу в происходящих реформах Турции.

Тюрко-татарские новаторы особенно сильное внимание уделяют борьбе против схоластических школ, которые, сыграв свое культурно-политическое значение, превратились в тормоз для дальнейшего движения вперед. Исключительно выдающуюся роль в этом деле сыграл Исмаил-Бей Гаспринский, и реформой своих школ все тюрки, живущие в пределах бывшей России, обязаны именно, ему.

Исмаил-Бей Гаспринский родился в г. Бахчисарае в 1853 году. Сначала родители отдали его в мусульманскую схоластическую школу, но видя, что такая школа не может дать особых знаний, они отправили Исмаил-Бея в Москву в одно из тамошних военных училищ (воен. гимназия). Здесь школьными товарищами Гаспринского были дети самых ярых панславистов. Одно лето Исмаил-Бей проводит в кругу семьи редактора "Московских Ведомостей" - Каткова. Таким образом, Исмаил-Бей, в силу случайных обстоятельств, попадает в самый центр панславизма. Детальное знакомство с идеей панславизма, постоянные разговоры об этом движении и неподдельно искренние статьи Каткова, посвященные этому вопросу, естественно, ставили перед Исмаил-Беем много вопросов, в том числе и вопрос о будущности той нации, к которой принадлежит он сам. В панславистической среде он не мог найти ответа на эти вопросы, а потому разрешением их он должен был заниматься сам. Таким образом, кристаллизация политических взглядов Исмаил-Бея тесно связана с его пребыванием в московской военной гимназии и знакомство с панславистической средой. Во время Критского восстания, когда его школьные товарищи записываются добровольцами в греческие повстанческие отряды, Исмаил-Бей бежит в Турцию и тоже хочет записаться добровольцем в турецкую армию, но Турция, по каким-то соображениям, не принимает его в свою армию. Тогда Исмаил-Бей из Стамбула отправился в Париж, где остается около года. Из Парижа он снова возвращается в Стамбул, где знакомится с общественно-политической жизнью вступившей уже на путь европеизации Турции. В 1877 году Исмаил-Бей работает уже в Крыму в качестве учителя начальной школы и в качестве такового он составляет первый учебник азбуки, основанный на звуковом методе, и программу для начальных школ. Для пропаганды идей реформы школ и европеизации, а также для распространения своих общественно-политических взглядов, Исмаил-Бей ходатайствует перед правительством о разрешении ему издания периодического печатного органа и после долгих хлопот достигает своей цели. До получений же названного разрешения он выпускает несколько брошюр, в которых, в общей форме, излагает свою политическую программу. В 1883 году 23 апреля (по нов. ст.) Исмаил-Бей Гаспринский выпускает первый номер своей газеты, которая названа была - "Терджеман" ("Переводчик"). Эта была первая тюркская газета, сыгравшая в общественно-политической жизни всех тюркских народностей бывшей России громадную историческую роль. Хотя еще в 1875 году Хасан Малик Зердаби издавал в Баку газету "Игинчи" ("Земледелец"), но ввиду узости своей программы газета эта не могла долго просуществовать. Исмаил-Бей Гаспринский очень хорошо понимал, что народ может воспринять европейскую культуру только через школы, а потому "Терджеман" с первого же номера стал доказывать преимущества нового метода преподавания и разоблачать недостатки старой системы.

Однако основной задачей "Терджемана" было воспитание всех тюрков в духе их единства, без различия племени, рода и территории. "Единая идеология, единый фронт работы и единый язык" -вот лозунг "Терджемана". Благодаря этому вся интеллигенция Идель-Урала и Крыма пропитывается идеей единства и этот же дух проникает на Кавказ и в Туркестан. Новометодизм, вытесняя своего противника - схоластическую школу, распространяется с невероятной быстротой. Национальная литература, находящаяся в самых тяжелых цензурных условиях, старается внедрить в народное сознание национальную идею в европейском значении слова, а потому вполне прав г. Воробьев, говоря, что "победа новометодизма, открывшая двери в татарские массы европейской культуре, в то же время явилась началом национального возрождения татар. Начинается изучение и разработка народного татарского языка, создается национальная литература и попыткам миссионеров-обрусителей, которые подошли на этот раз уже со стороны культурного фронта, татарская интеллигенция противопоставила свою национальную культуру, в которую европейская культура имела свой доступ, но без поглощения национальной физиономии татарской культуры и без примеси миссионерских тенденций" ("Материальная культура казанских татар", стр. 36). Очень характерно и то обстоятельство, что в борьбе этих двух течений, т.е. старого и нового начала, правительство стало на сторону первого, боясь появления новых идей и развития национального движения среди тюрко-татарских масс, если победят новаторы. "По этой причине известный миссионер Ильминский в одном своем письме прокурору святейшего синода Победоносцеву выразился в том смысле, что лучше не трогать старых татарских медресе, чем пускать татарскую молодежь в русские гимназии, ибо в то время, как один из окончивших медресэ Гирей воспринял святое крещение, то другой, окончивший русскую гимназию, Муса Ак`егит, написал роман на татарском языке". (Губайдуллин. "Из прошлого татар"). Но господа обрусители, однако, уже не могли остановить национальное возрождение тюрко-татар, они могли сделать одно (что и делали) - это ослабить темп движения.
2.2. Революция 1905 года.
После революции 1905 г., когда наступила, правда относительная, свобода печати и слова, тюрко-татарская интеллигенция на всех фронтах, как политическом, так и культурном, - ведет работу в духе единства тюрков. Доказательством чего являются первый и второй мусульманские съезды в 1905 и 1906 гг., происходившие во время Нижнегородской ярмарки, и организация политических партий в общетюркском масштабе, как например, "Иттифак", "Танчи" и С.-Д. Кроме этих общих политических партий, в 1901 году в Казани учащейся молодежью было организовано тайное общество под названием "Шакирдлик". В очень короткое время членами этой организации становится не только вся активная часть учащейся молодежи Идель-Урала и Сибири, но и Крыма. Организация эта выпускает в Казани свой нелегальный орган "Таракки" ("Прогресс"). Хотя программа этой организации была довольно туманная, но в общем она была направлена против самодержавия и к объединению нации на борьбу за свою самостоятельность. Организация эта имела очень большое влияние на общественно-политическую жизнь тюрко-татар, участвуя в разрешении всех национальных вопросов, вплоть до открытия какой-нибудь школы в самой отдаленной и захолустной тюркской деревне. Организация эта, подвергаясь преследованию правительства, постепенно ликвидируется.

Самой характерной особенностью начала XX века было появление так называемых "Мусульманских Благотворительных Обществ". Эти общества, существующие легально с благотворительной целью, кроме благотворительной деятельности выполняли не только большую культурную работу, но и работу политическую. Они создавались не только в городах, но и в больших мусульманских деревнях. Оказывая помощь убогим и несчастным, эти общества открывали библиотеки, ремесленные школы, выдавали стипендии, организовывали краткосрочные учительские курсы, принимали деятельное участие в юбилеях тюрко-татарских общественно-политических работников и т.п. Особенно большую услугу принесли эти общества в дни реакции, наступившей после революции 1905 г., когда эти общества, под тем или иным предлогом, принимали деятельное участие в выборах членов в Государственную Думу.

Вспыхнувшая русско-японская война вдохновила весь тюркский мир, в особенности тюрко-татар Идель-Урала. В блестящей победе японцев и морально-физическом поражении русского оружия все тюрки бывшей России видели предвестник разрешения национально-политических вопросов. По этой причине в дни войны была организована нелегальная политическая партия "Х?ррият" ("Свобода") с радикально-национальной программой, которая включала в себя много тюрко-татарской интеллигенции. Организация эта, принимая очень деятельное участие в тогдашней жизни тюрко-татар, вела сильную агитацию против правительства, призывая на страницах своего органа "Х?ррият" к уклонению от несения воинской повинности. Она также приняла горячее участие в первом всероссийском мусульманском съезде, созванном в 1905 г. во время Нижнегородской ярмарки и стремилась толкнуть съезд на революционный путь. Съезд этот, как известно, разделился на умеренно-конституционную и радикально-революционную группы. Кстати, маленькая деталь - ввиду неразрешения съезда градоначальником ярмарки, делегаты съезда под предлогом гуляния наняли небольшой пароход на реке Оке и, плывя по последней, обсуждали и разрешали политические вопросы.

После манифеста 17-го октября 1905 года, который дал и тюркам право на издание периодической литературы, в Идель-Урале начинается лихорадочная деятельность по изданию газет и журналов. В течение одного только года вышло более 50 названий газет и журналов.

Этот же манифест открывает перед тюрко-татарской общественностью широкое поле деятельности и в области политической. Так организовались политические партии: "Иттифак" ("Единение") с программой кадетов, но национальная по духу, "Танчи" с программой социал-революционеров и социал-демократическая. Все эти партии издавали газеты и журналы, принимали деятельное участие в политической жизни страны, организовывая крестьян и рабочих и вообще тюрко-татарскую массу. Противоречия в политической программе этих партий не мешали им вести одну и ту же политику в национальном вопросе, а именно: сохранение самобытности тюрко-татар с автономным управлением во всех областях жизни, а также с созданием из тюрко-татар отдельных национальных воинских частей. В это же время среди тюрко-татарской молодежи образовалась группа террористов для борьбы со шпионами и провокаторами.

В результате всей этой работы, в Государственной Думе образовалась единая фракция, наименованная чисто по тактическим соображениям мусульманской, а не тюркской, защищавшая интересы всех российских мусульман. Кроме того, многие депутаты этой фракции объединились вокруг польского профессора Бодуэн де Куртенэ, борющегося за широкое самоопределение всех отдельных национальностей, населяющих Россию.

Когда наступила реакция и был издан закон 3-го июня 1907 года, изменяющий структуру выборов в Государственную Думу, больше всех пострадала тюркская нация вообще, а тюрко-татары в частности. Доказательством этого может служить следующее: если в 1-й и 2-й Государствен. Думах число делегатов от тюркского населения было более 40,то после закона 3-го июня, т.е. в 3-й Гос. Думе, число депутатов от тюркского населения не превышало 10, а уже в 4-й Гос. Думе было только 7 депутатов. Кроме того, закон этот сильно изменил и политический облик самих депутатов, ибо они могли быть избранными только по желанию какой-нибудь русской курии.

В духовно-культурной области реакция была не менее сильна, чем в политической. Особым распоряжением правительства было запрещено учительницам и учителям тюрко-татарам преподавать среди казак-киргизов и туркестанцев, а в самом Идель-Урале были приняты весьма стеснительные меры по открытию светских школ и преподаванию светских наук в мусульманских духовных училищах - медресе. Кроме этого, тюрко-татары, получившие образование за границей (Турция, Египет, Индия, Арабия и др.), не имели право быть муллами, т.е. священнослужителями. Несмотря на то, что предварительная цензура для периодической печати была отменена вообще, для тюрко-татарской печати она была восстановлена административными путями и положение это продолжалось до самой революции 1917 года.

К существующему ограничению относительно числа гласных от тюрко-татар в городских думах городов Идель-Урала, число которых не могло быть более 1/5 части числа гласных от русских, наступившая реакция после революции 1905 года принесла новое ограничение, на этот раз в отношении присяжных поверенных тюрко-татар. Существующая 10% норма при приеме в сословие присяжных поверенных "инородцев", которая, кстати сказать, применялась только по отношению евреев, особым циркуляром правительства была распространена и на тюрко-татар Идель-Урала. Таким образом, революция 1905 года не только не разрешила назревшие национальные вопросы, но, наоборот, наступившая после нее реакция принесла новые ограничения.

Для более лучшей иллюстрации положения приведем еще один факт, а именно: в просьбе тюрко-татарского населения о включении расходов на национальные школы в общегосударственный бюджет, правительством было отказано и мотивировалось это тем, что-де главную доходную статью государства составляет прибыль водочной монополии, а мусульмане, религия которых запрещает употребление спиртных напитков, пьют мало и поэтому удовлетворение просьбы мусульман было бы несправедливо по отношению русских.

Однако никакие меры русской реакции не могли уже остановить культурную работу тюрко-татарского народа, ставшего уже на путь возрождения. Поэтому-то, несмотря на все преграды и запреты правительства, самоотверженная работа мусульманских благотворительных и других обществ, а также частных лиц, привела к тому, что в 1913/1914 году все дети школьного возраста и обоего пола были охвачены национальной школой в 100%. Книгопечатание совершало огромные успехи. На выставке книг, устроенной в Петербурге при департаменте печати в 1914 г., число изданных в Идель-Урале книг на тюркском языке превышало более 100 названий.

Русская реакция в одном вопросе принесла пользу тюрко-татарам, а именно: все политические партии, вышедшие на политическую арену в результате подражания русским партиям (кадетам, с.-д. и с.р.-ам), как явление ненациональное, зачахли, а на их месте образовался невидимый национальный центр, управляющий всеми национальными делами тюрко-татар. Во время мировой войны официальным органом этого центра было временное бюро при мусульманской фракции Гос. Думы, собирающееся на различные совещания, под различными предлогами, для разрешения злободневных вопросов.
2.3. Мировая война и ее последствия.

Во время мировой войны тюрко-татары, как Крыма, так и Идель-Урала, как единственный народ из всех мусульман России, отбывающий воинскую повинность, пострадали больше, чем кавказцы и туркестанцы. Хотя тюрко-татары были настроены пораженчески и городское население всеми средствами старалось уклониться от мобилизации, но война, как всякая война, сильно отразилась на благосостоянии тюрко-татарской деревни. Надо заметить и то, что тюрко-татарская интеллигенция в своем бойкоте войны зашла слишком далеко, так что число офицеров тюрко-татар составляло ничтожный процент по сравнению с солдатами из тюрко-татар.

Хотя война уносила очень много жизней и приносила экономическое обнищание, тюрко-татары терпели в надежде на лучшее будущее, ибо все войны России, даже в случае победы ее оружия, заканчивались реформой, а поражение же должно было закончиться революцией, как и после русско-японской войны, от которой тюрко-татары также ожидали разрешения национального вопроса. Мировая война, с первых же дней принявшая, вопреки настоящим стремлениям ее участников, характер освободительного движения порабощенных народов, убеждала тюрко-татар в правильности их точки зрения.

Заграничная группа тюрко-татар, добивающаяся признания Европой прав тюркских народов на самоопределение, работала в контакте с бюро при мусульманской фракции Гос. Думы, а на Лозаннском конгрессе" открывшемся в 1916 году, под председательством проф. Стамбульского унив. Юсуф Акчура-Бея (из Казани), выступала от имени национального центра тюрко-татар. Она же организовывала особые отряды из пленных тюрко-татар в Германии для будущей борьбы с русской властью.

Как результат мировой войны, в 1917 г. начинается вторая российская революция. Тюрко-татары приняли в ней деятельное участие, выступая всюду компактной массой. Времена первой русской революции 1905 года, когда тюрко-татары разбились на целый ряд отдельных групп и партий, и даже вступали в русские партии, отошли в вечность. Национальное самосознание за последние годы пустило в тюрко-татарские массы глубокие корни, они осознали свое единство и выступали сообща, создав на местах и в центре свои собственные национально-революционные организации. В Петрограде членами мусульманской фракции бывшей Государственной Думы и членами бюро при этой фракции (национальный центр) была создана центральная организация под названием "Всероссийское Мусульманское Революционное Бюро". Это центральное Бюро организовало всероссийский мусульманский съезд, который и был созван 1-го мая 1917-го года в Москве. На этом съезде присутствовало более 900 делегатов, представляющих 30-миллионное мусульманское население России,

Самым серьезным и жгучим вопросом, на обсуждение которого съездом было уделено много времени и внимания, был вопрос о будущей форме государственного устройства России. Участники съезда ясно понимали, что с разрешением этого вопроса тесно связано и разрешение самого актуального в России национального вопроса. Громадным большинством съезд постановил, что Россия должна быть федеративно-демократической республикой, построенной на национальных началах. Рассмотрев еще вопросы аграрный, рабочий и вопросы просвещения, съезд, для координирования общественно-политической деятельности мусульман на местах и для сношения с временным правительством, выбрал свой исполнительный орган - Всероссийский Мусульманский Комитет, который должен был находиться в Петрограде. Назначив день и место созыва другого всероссийского съезда - в июле в Казани - съезд закрылся. На второй съезд, созванный в Казани, представители Кавказа, Туркестана и Крыма, а также Казахстана не явились (ввиду развивающейся в России анархии), а потому съезд этот должен был себя признать съездом только лишь тюрко-татар Идель-Урала. В это же время в Казани были созваны два других всероссийских съезда: I - съезд мусульманского духовенства и 2 - всероссийский мусульманский военный съезд. Каждый из этих трех съездов занимался своим делом: съезд духовный был занят вопросами религии и религиозного управления, военный съезд обсуждал вопрос о создании национальных тюркских полков, а политический съезд принял постановление об объявлении для тюрко-татар Идель-Урала культурно-национальной автономии. Наконец, все три съезда на объединенном заседании объявили для Идель-Урала культурно-национальную автономию. Было выбрано временное бюро для созыва национального собрания, которое и было созвано в гор. Уфе 22-го ноября того же 1917 года.

Национальное собрание выработало основные законы культурно-национальной автономии и, утвердив их, выбрало национальное управление, состоящее из трех ведомств: духовного, финансового и культурно-просветительного. Далее этим же национальным собранием была выбрана особая коллегия, состоящая из трех лиц, для отправки в Европу на Версальскую мирную конференцию. Самое же главное, национальное собрание выбрало еще особую коллегию для разработки вопросов о создании особого тюрко-татарского - Идель-Уральского - автономного штата с очень широкими правами, как этапа к самостоятельности на случай невозможности сожительства с Россией. Это же национальное собрание дало тюркам, населяющим Идель-Урал, новое название, наименовав национальное управление "тюрко-татарским". И поэтому с этого времени все тюрки Идель-Урала начали называться тюрко-татарами; поэтому-то и в настоящем очерке название "тюрко-татары" употребляется на основании этого постановления национального собрания.

Мусульманский военный съезд выделил свой исполнительный орган - Всероссийское мусульманское военное шуро (совет), который и приступил к созданию национальных полков. Военное шуро, благодаря начавшейся в России анархии и затруднительности сношений с другими тюркскими областями, не могло проявлять деятельности в общероссийском масштабе, а потому его деятельность ограничилась только территорией Идель-Урала. Военное шуро, при поддержке национального центра, неутомимо работало по созданию национальных полков, путем выделения солдат тюрко-татар из русских полков, организуя полки и батальоны в тех местах, где много было солдат тюрко-татар, и отдельные роты, где таковых было мало. Хотя на румынском фронте была создана целая армия, а на рижском дивизия.

Приход большевиков к власти сильно затруднил выполнение всех национальных задач. Отношение тюркского населения к большевикам было явно отрицательное, а потому после первого выступления большевиков в Петрограде 4-го июля, "Всероссийский мусульманский революционный комитет" предложил Комитету Государственной Думы, для спасения положения, организовать коалиционное правительство из представителей национальностей, но последний не принял таковое предложение, в результате чего временное правительство принуждено было уступить свое место большевикам. Однако национальное управление и военное шуро еще долго вели борьбу с большевиками и до 12-го апреля 1918 года являлись фактическими хозяевами положения всего Идель-Урала. Все это время национальные тюрко-татарские полки несли охрану городов Идель-Урала от большевистских погромов, подчиняясь своему национальному центру. А армия" организованная на румынском фронте, по приказу того же центра, двинулась на помощь Крымскому национальному правительству, но немецкое главное командование на Украине, по непонятным причинам, воспрепятствовало этому движению.

В начале апреля 1918 года большевики, по заключению Брест-Литовского мира, направляют сильные отряды на Казань и на Уфу (Казань - военный центр, местопребывание военного шуро, а Уфа -национальный центр, местопребывание национального управления). После ряда боев между национальными частями и большевиками, последние одержали победу и Казань и Уфа были взяты ими. По взятии этих городов большевики чисто по-большевистски разгромили национальные организации, распустили национальные полки, конфисковали национальную казну и арестовали национальных вождей, не успевших своевременно скрыться. Но большевики не долго праздновали свою победу. Во время выступления чешских отрядов в июле 1918 года восстало тюрко-татарское население и восстановило свой национальный центр и свои полки.

В сентябре 1918 года, во время государственного совещания в гор. Уфе, национальный центр заключил договор с правительством учредительного собрания о совместной борьбе с большевиками на основе признания права тюрко-татарскрго народа на самоопределение; после этого национальный центр принял участие в организации общего правительства. Но реакционное Сибирское русское правительство Колчака, захватившее власть из рук избранной на Уфимском государственном совещании директории, боролось не только с большевиками: в не меньшей степени оно боролось и с тюркским национальным движением. Оно не признавало национальных тюркских организаций и не разрешало создания национального войска. Национальный полк, созданный в дни государственного совещания в Уфе, был включен в одну из дивизий Колчака под наименованием 16-го татарского полка. Мало этого, правительство Колчака пыталось даже арестовать муфтия, как одного из членов национального управления. Таким образом, тюрко-татары очутились между двух огней: с одной стороны - со всеми их ужасами большевики, а с другой - русские черносотенцы. Такая политика Колчака раскрыла перед большевиками широкий простор для агитации и они начали выступать в роли защитников угнетенных народов, обещая последним не только самоопределение, но даже самостоятельность. Благодаря реакционной политике Колчака, отвернулись от него не только тюрко-татары и вообще тюрки, стремившиеся путем колоссальных жертв к своей национальной свободе, но и демократически настроенное русское общество, и Колчак, оставшись только со своими черносотенцами, погибает. Оставшиеся в живых чины национального полка, вместе с многими тюрко-татарами, вынуждены были эмигрировать на Дальний Восток.
2.4. Под властью большевиков.
Вначале большевики, несмотря на объявление "самоопределения национальностей, вплоть до отделения от России", полагали ограничиться в национальном вопросе организацией так называемого комиссариата по национальным делам (по отношению тюрко-татар - эти комиссариаты назывались "мусульманскими") и управлять многочисленными национальностями России из центра. Но сильное национальное движение народов России и радикальность их требований заставили большевиков пойти на уступки этим требованиям. Большевики вынуждены были приступить к созданию национальных республик, а центральный свой орган, комиссариат национальностей, заменить советом национальностей. Такие национальные республики большевиками, начиная с 1920 года, были созданы и для тюрков, путем разделения и расчленения этого народа на столько "национальностей", сколько существует тюркских племен. Большевики, исходя из общеизвестного принципа - "разделяй и властвуй", - каждое отдельное тюркское племя, несмотря на общность языка, литературы, школы и бытовых условий, трактуют как особую национальность.

На тюркологическом съезде в 1926 году в Баку официальный докладчик "ориенталист" Яковлев делил тюрков России на 27 национальностей (жур. "Революционный Восток", N 2). На этом же съезде было принято постановление о замене арабского алфавита латинским. Кстати, заметим, что и старое русское правительство в целях русификации тюрков, проектировало заменить арабский алфавит, которым пользовались все тюрки, русским и ввести его в мусульманские школы и литературу. В целях практического осуществления этого проекта министерство народного просвещения в 1906 году издало так называемые обязательные правила 31 марта 1906-го года. Но благодаря единодушному протесту всех мусульман России, правительство вынуждено было отменить эти правила. Теперь большевики эти начинания "ненавистного старого режима" принялись сами проводить в жизнь, причем пошли гораздо дальше, создав для тюрков столько новых алфавитов, сколько существует племен, или, как они называют, тюркских "национальностей". Правда, количество новых алфавитов не доходит до 27, как этого бы хотел большевистский "ориенталист", но все же оно доходит до десятка. Понимая хорошо значение и предвидя последствия этого большевистского мероприятия, некоторые национально настроенные коммунисты на тюркологическом съезде в Казани в 1928 году внесли предложение об унификации нового латинского алфавита. Но это предложение большевиками было объявлено контрреволюционным и, конечно, отклонено. Иначе и не могло быть. Ведь основная сущность этого, несомненно, чисто политического мероприятия большевиков, заключается именно в том, чтобы путем создания ряда алфавитов разложить тюрков духовно так, чтобы они впоследствии не "могли создать единой школы, литературы и вообще развивать общую для всех тюрков культуру. Русские правительства и миссионеры, в течение столетий борясь с тюрками, добивались именно этого. Но то, что не могли сделать русские миссионеры, делают теперь большевики. И вот почему советская власть на территории Идель-Урала создала целый ряд республик и автономных областей: Татарскую, Башкирскую, Чувашскую, Немецкую, республики, Марийскую, Вотскую и др. автономн. обл. Такое положение, как по своему внутреннему содержанию, так и по внешнему виду не может отвечать и удовлетворить требования тюрко-татарской нации, стремящейся к самостоятельному государственному существованию. Такое положение не удовлетворило даже коммунистов тюрко-татар, которые были против создания отдельной татарской и отдельной башкирской республик, во-первых, потому, что татарская республика была так скроена, что 64% тюрко-татар осталось за чертой национальной республики, а во-вторых, потому, что до реформ 1781 года современная Башкирия целиком входила в пределы Казанской губернии.

Тюрко-татары Идель-Урала, боровшиеся в течение почти 4-х столетий с русским правительством за свою самостоятельность и отражавшие все удары руссификационной политики этого правительства, конечно, не могут удовлетвориться таким разделением Идель-Урала на отдельные области. Ведь территория Идель-Урала с давних времен принадлежала им, где и сейчас они составляют большинство. Тюрко-татарский народ, опираясь на данные своего управления, где ведутся тщательные метрические записи во всех мусульманских приходах (7800 приходов), считает себя не менее шести с половиной миллионов душ, а чувашей и крещеных татар (также тюрков), зачисленных при переписи в число православных русских, - свыше 11/3 миллиона. Эта цифра оправдалась при всеобщей мобилизации во время мировой войны. Тюрко-татарских солдат (в том числе и башкир) в русской армии оказалось 960 тысяч, причем уклонения от воинской повинности у тюрко-татар в процентном отношении превышали число таковых среди русских. Сопоставляя результаты переписи 1926 года с цифровыми данными за тот же период духовного управления мусульман Поволжья и Приуралья, легко установить, что в данный момент в Идель-Урале находятся:
Тюрко-татары 7,848 мил.
Русских 4,290 мил.
Народы финск.-монгольск.племени 2,712 мил.
Немцев 0,501 мил.
Всего 15,351 мил.
В процентном отношении: тюрко-татары 51%, русские 28%, народы фин.-монг. 17,7% и немцы 3,3%. Иначе говоря, тюрко-татары вместе с другими нерусскими национальностями составляют 72%. Таким образом, тюрко-татар в Идель-Урале нисколько не меньше в процентном отношении, чем великорусов во всем СССР, а с финскими и монгольскими вместе взятыми не меньше, чем чехов в Чехии и румынов в Румынии. Относительно русского населения необходимо заявить, что во время переписи счетчики смешивали религиозный признак с национальным и каждого православного -будь он мордвин, крещеный тюрк, украинец и т.д. - если он сам не самоопределялся при переписи и не заявлял себя мордвином, тюрком, украинцем, просто записывали как русского-великоруса. При этом необходимо заметить, что громадное большинство настоящих русских составляют староверы.

Переходя к экономическому положению Идель-Урала в современном его состоянии мы должны сказать, что ничего отрадного оно не представляет. Там все разрушено и разграблено советской властью. Но землю большевики не могли уничтожить и, принимая во внимание плодородность почвы (раньше Идель-Урал был одной из житниц России), при восстановлении там нормальных условий, восстановить хозяйство будет не трудно. Многоводные реки края: Идель (Волга), Кама, Ак-Идель (Белая) и Джаик (Урал), пересекая почти всю страну, соединяют самые отдаленные части края друг с другом (например, Астрахань с Уфой, Уфу с Казанью и т.д.). Если в давние дни эти реки были единственным звеном, соединяющим Персию, Индию и Туркестан с Идель-Уралом и Сибирью, то и ныне, даже при существовании всевозможного вида транспорта, эти реки имеют громадное значение в экономическом преуспевании страны. При катастрофическом положении железных дорог в СССР эти реки, транспортируя ежегодно миллионы тонн сырья, полуфабрикатов и фабрикатов, спасают советскую власть от гибели. При рациональном правлении страной, эти реки явятся самым дешевым видом транспорта, как для внутренней, так и для внешней торговли Идель-Урала. Притоки этих рек: Зюя (Зоя), Чермишан, Майня, Сургут, Илят, Кокша, Ветлуга, Ык, Дим, Кара-Идель (Уфимка), Сакмара и другие, как периферии главного нерва, доходят до самых отдаленных частей Идель-Урала. Благодаря именно этому обилию рек, Идель-Урал в отдаленнейшие времена истории, как мы видели раньше, был самым большим и удобным торговым путем между Европой и Азией.

Уральские горы со своими разнообразными минеральными богатствами (золото, платина, серебро, медь, железо и каменный уголь) обещают развитие богатейшей промышленности, а нефтяные источники (на склонах Уральских гор, в Уфимск. и Пермск. губ.) могут дать во много раз больше нефти, чем требуется для края. Богатые в промышленном отношении предгорья и горы Урала соединяются жел. дор. с земледельческой частью страны (Уфа, Самара и т.д.). Существующие жел. дор. (которые можно еще рациональнее развить) соединяют торговый и духовный центр страны -Казань - и с земледельческой, и с промышленной частью ее и во многих местах соприкасаются с Сибирской магистралью, а также с дорогами, ведущими в Украину и Россию.

Благоприятные климатические условия и черноземный характер почвы в северных областях дают возможность в изобилии культивировать пшеницу, рожь, ячмень, гречиху, горох, лен, коноплю и т.д., и тем самым превращают край в земледельческом отношении в идеальную страну. Юго-восточная степь и долины рек представляют из себя самые лучшие пастбища для скотоводства и дают обильную жатву сена. Кроме этого, северная и северо-западная части страны покрыть; вековыми лесами, где в изобилии растут все виды самого лучшего строительного материала: дуб, сосна, береза, клен и т.д.

Южная часть страны (приближающаяся к Каспийскому морю) издавна славилась, как центр садоводства и огородничества, где поспевают разные сорта винограда, груш, яблок, слив, а также замечательные по своему вкусу и выносливости в транспорте арбузы и дыни. Низовья Джаика (Урала) и Иделя (Волги) превращают эту часть страны в богатый рыбопромышленный район с центром в Астрахани, с его прославившимися рыбами: осетром и стерлядью, уже не говоря о зернистой икре. Таким образом, как самостоятельная экономическая единица, Идель-Урал имеет все шансы для самостоятельного существования.

Что же касается духовного развития тюрко-татарского населения, то в настоящих условиях его существования нельзя говорить о высокой технической культуре, каковую мы видим у европейских народов, но при сравнении С другими народами Востока (персами, афганцами и некоторыми другими) тюрко-татары стоят весьма высоко в культурном отношении, а самое главное, они в своем национально-культурном развитии идут по проторенной дороге западноевропейских народов.

Несмотря на очень короткий срок (всего 50 лет) со дня национального пробуждения тюрко-татар (до большевизма), они не только без поддержки правительства России, но даже помимо его желания завели у себя всеобщее начальное обучение, а также весьма здоровую, бодрую духом литературу и национальный театр. Раскрепощение женщин было совершено уже давно.

Что касается технической подготовки для управления страной, то до революции 1917 г. она была недостаточна. Русское правительство держало тюрко-татарский народ Идель-Урала в стороне от государственного управления, поэтому готовым чиновничьим аппаратом в достаточном количестве народ не располагал. Но этот пробел уже устраняется при большевиках, вопреки их желанию. Как в Татарской республике, так и в Башкирской национализация административного аппарата при поддержке самого народа и несмотря на все препятствия советской власти идет в настоящее время довольно успешно.

По официальным данным советской власти в советском Татарстане в сельсоветах чиновников тюрко-татар 53%, в районных аппаратах 37,8% и только в центральных учреждениях число их ненормально мало, так как рука Москвы играет там решающую роль. Во всем государственном аппарате тюрко-татар 30%. Кроме того, многочисленные тюрко-татарские служащие разбросаны по родственным республикам: в Казахстане, Киргизстане, Узбекистане, Крыму и даже Азербайджане. Но гораздо хуже обстоит дело в этом отношении в Башкирской республике. Там процент чиновников-туземцев очень ничтожен.

Политический и экономический гнет, который переживался и переживается тюрко-татарами под русским игом, не позволяет им создать достаточное количество высококвалифицированной интеллигенции: докторов, инженеров, юристов и т.д., но и этот пробел пополняется многотысячной тюрко-татарской эмиграцией, разбросанной по всему свету (в Европе, на Дальнем Востоке, в Японии, Турции и т.д.). Да и в самом СССР, несмотря на всю ненормальность положения, тюрко-татарское население всеми силами старается получить образование в советских школах, хотя преподавание в них проводится с точки зрения "марксизма-ленинизма" и "сталинизма". Но к этим условиям народ привык; ведь не лучшие условия были и при старом русском пр-ве, - достаточно вспомнить хотя бы циркуляры министра народного просвещения графа Д.Толстого, предписывающие преподавать математику в христианском духе. Что же касается средней интеллигенции, то ее безусловно не меньше, чем у русских, а грамотность народа в массе в процентном отношении намного превышает грамотность русского народа. То же самое можно сказать и о военной подготовке тюрко-татар.

Что касается самого народа, закаленного в борьбе и продолжающего бороться за свою самостоятельность, как внутри страны, так и вне ее, в эмиграции, то по своей психологии он вполне государствен и очень далек от фантазерства. Народ этот очень трудолюбив, бережлив и вполне трезв, а о его коммерческих способностях, думается, никто не будет спорить. Тюрко-татары обладают большой подвижностью, инициативой и имеют многовековую практику, так что они вполне успешно могут конкурировать с европейцами во всех отраслях деловой жизни. Несмотря на долгие годы пребывания под русским игом, народ этот никогда не терял надежды на возрождение своего былого величия и нет сомнений, что при первой возможности он возьмет управление отечеством в свои руки и весьма скоро восстановит в нем порядок и законность, дабы - вместе с другими народами - освободиться из-под московского ига и идти по пути прогресса и свободы.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
Мировая война и возникшие в ее результате в ряде стран революции вызвали колоссальное движение народов всего мира. Это движение характеризуется, прежде всего, как национально-освободительное движение разных народов из-под тяжелого ига их поработителей. Благодаря этому, переживаемая человечеством современная историческая эпоха смело может быть названа эпохой национального освобождения народов. Освобожденные и устроившие свои независимые государства - Польша, Чехословакия, Финляндия, Эстония, Латвия и Литва на западе и грандиозное освободительное движение народов в Азии и на востоке Европы, в бывшей России, являются достаточным доказательством этого. Но национальный вопрос в бывшей России, на этой огромной территории, -населенной более чем ста национальностями, ни в какой мере еще не разрешен. Большевики в начале, до захвата ими власти, выступившие в многонациональной России с лозунгом "самоопределение народов вплоть до отделения от России", после захвата ими власти, как известно, повели политику совершенно обратную тому, что обещали. Война большевиков с только что освобожденной Польшей, оккупация Украины, Азербайджана, Грузии, Армении, Северного Кавказа, Крыма и Туркестана достаточно свидетельствуют об этом. Об этом же говорит и пресловутый пункт 4-ый большевистской конституции СССР, по которому предоставлено независимым республикам право выхода из Советского Союза при условии согласия на это всех республик. Разве русская республика Р.С.Ф.С.Р., имеющая в совете национальностей, во второй палате союза, больше представителей, чем все вместе взятые другие, "союзные" и "автономные" республики, может когда-нибудь согласиться на выход какой-либо республики из союза? Никогда.

Впрочем, и сами большевики в лице своих юристов это право называют "потенциальным правом", имеющим только чисто декларативное значение. Иначе и быть не может. Для большевиков национальный вопрос, как таковой, не существует, сколько бы они об этом ни кричали. На национальный вопрос они смотрят только как на пережиток буржуазного строя и как на исторически-переходный этап в достижении своих целей, а в этих же целях национальностями они играют так, как хотят. Говорят они одно, а делают совершенно другое. В этом сущность их демагогии. Таким образом, Россия и до сих пор еще остается "тюрьмой народов" под властью большевиков.

Зная все это хорошо, вынужденные в настоящее время находиться под властью большевиков национальности и их представители не переставали бороться как на своих родинах, так и вне их, в эмиграции, за свое национальное освобождение и независимость. Если среди народов бывшей России, стремящихся к своему освобождению первое место по своему количеству занимают украинцы, то второе место принадлежит тюркам. Но национальный вопрос тюрков, несмотря на общность их истории, языка и вообще культуры, благодаря географической их разобщенности не может быть разрешен в единой форме, т.е. не может быть создано единое государство тюрков. Поэтому существует ряд тюркских вопросов: азербайджанский, крымский, туркестанский и идель-уральский. В настоящее время представители тюрков каждой из указанных территорий имеют свои особые комитеты. Каждый национальный комитет тюрков имеет свой печатный орган на тюркском языке. Если народы Кавказа, азербайджанцы, горцы, грузины в настоящее время декларировали конфедерацию Кавказа, то вопрос конфедерации Идель-Урала с Туркестаном в принципе разрешен положительно. Национальностям, стремящимся к своему освобождению, предстоит еще тяжелая и длительная борьба за свою независимость.

Русские, привыкшие в течение столетий властвовать над всеми национальностями бывшей России, до сих пор еще, несмотря на тяжелые уроки истории, не могут отказаться от мысли быть господином над "инородцем". Но они жестоко ошибаются. Российская революция еще не закончена. Большевики в этой революции являются только одним из переходных этапов ее. Эта революция, имеющая в настоящее время своим основным содержанием именно национальный вопрос, может быть закончена только радикальным разрешением национального вопроса в бывшей России и окончательным освобождением народов, борющихся за свою независимость. Если великая французская революция принесла национальное освобождение народам запада Европы, то российская революция принесет освобождение народам востока Европы.
--------------------------------------------------------------

Шамиль Идиатуллин ТАТАРСКИЙ УДАР стр134 - 165

6

Летай, пока горячо, пока за полеты не просят платы.
Вадим Самойлов 

НЕБО РОССИИ. 11 АВГУСТА

Старые «стратеги» типа Ту-95 или ЗМ, на которых Зайцеву пришлось полетать в 70—80-е годы, были приспособлены к человеческой жизнедеятельности примерно как советские поликлиники.
Плотным знакомством с гражданскими поликлиниками полковник Зайцев похвастаться не мог, но и шапочного, сведенного во время краткосрочного отпуска в родном Нижнем Тагиле (печенка зашалила, хотя ей как раз грех было жаловаться), хватило, чтобы потрясти молодого тогда капитана до той самой печенки.
Изумили Зайцева не очереди старушек, и не ободранные дерматиновые скамейки, и не манера врачей запирать дверь перед носом пациентов и удаляться на двадцать минут (капитан засекал), а абсолютная неприспособленность заведения к нормальной человеческой жизнедеятельности. Часового стояния у облупленного подоконника (сесть он, к своему стыду, побрезговал) Зайцеву хватило для выращивания святой убежденности в том, что любая поликлиника — верный путь к усугублению уже имеющейся болезни и обрастанию множеством новых. Но добило капитана отсутствие в поликлинике туалета, вообще-то необходимого старым больным людям, составлявшим большую часть посетителей — причем составлявших не вот только сейчас, а ныне и присно. Вернее, туалет был, но предназначался только для врачей, которые открывали и закрывали удобство собственным ключом. На этом пункте Валерий Зайцев знакомство с советской медициной закончил и, поддерживая ладонью злобного хорька, поселившегося в боку, уковылял к родителям.
Хорька удалось урезонить жесткой диетой, стараниями мамы оказавшейся совсем не страшной. Справиться со смутным беспокойством в голове оказалось сложнее: друзья и знакомые, с которыми Зайцев делился возмущением по поводу поликлинического маразма, либо не улавливали, чем именно он уязвлен, либо сообщали, что врачей тоже можно понять: представляешь, что простатичный дедушка в открытом сортире натворит? Скоро капитан обнаружил, что решительно не совпадает по фазе с большинством окружающих, и прекратил дозволенные речи. Помимо прочего, можно было какую-нибудь сортирную кличку от ребят заработать.
Лишь пожилой сосед по купе, в котором капитан возвращался в Прилуки, выслушав Валеру и пожевав губами, сообщил, что в двадцатые годы в отечественной архитектуре едва не победила идея строить квартиры без кухонь. На том основании, что советскому человеку негоже тратить время на мещанскую готовку, воспитывая в себе буржуазную утонченность и индивидуализм. Предполагалось возводить при каждом многоквартирном доме столовую, которая бы и питала всех жильцов комплексными обедами, а также завтраками и ужинами — вкусными и здоровыми, как завещала соответствующая книга.
Валера уставился на соседа с недоумением, пытаясь уловить связь между своим и его рассказами.
Сосед дребезжаще, в тон стаканам на столике, похихикал и резюмировал:
— А если нет кухни, не нужен и сортир. В поликлинике кухни-то нет?
Тут Валера вспомнил, что в Нижнем Тагиле, как и в большинстве городов, застраивавшихся полвека назад рабочими бараками, полно жилых зданий, в которых водопровод есть, а канализации нема. Стало быть, на улицу приходится бегать не только в дощатый сортир, но и для того, чтобы вынести очередное ведро с помойной водой. С одной стороны, отсутствие канализации лучше, чем отсутствие и водопровода, и канализации, а с другой — какой-то буйный маразм, специально придумать который невозможно. Как и невозможно понять, почему Валерка Зайцев, у которого в таких бараках жила половина одноклассников, ни тогда, ни в течение двадцати лет после этого ни разу не задумался об этом маразме, а теперь вдруг выкатил претензии к куда более невинным поликлиническим причудам.
Но после того разговора капитан Зайцев принялся двигать в пилотские массы сравнение стратегического бомбардировщика с городом Солнца. Смелый образ Валерий объяснял так... Во-первых, любой подобный самолет способен родить маленькое ядерное солнце — и не одно, смахнув с карты целый город. Во-вторых, населяют такой самолет небожители, которые питаются исключительно чистым воздухом из гермошлема, а на бортпаек, выдаваемый из расчета одна порция на четыре часа, смотрят с жалостью (в лучшем случае питаются прихваченными из дому бутербродами). Ведь в боевых условиях не только число «пи» может равняться четырем или пяти, но и человеческий метаболизм становится вполне себе условным понятием. В том числе и потому, что электроплита и химический туалет, украшавшие тот же «девяносто пятый», хороши настолько, что лучше бы ими и не пользоваться совсем.
(Сравнение не прижилось, хотя и приобрело известность. Но в 1987 году, когда полк получил первые Ту-160, принятые на вооружение после растянувшихся на шесть лет испытаний, комполка Веремей объявил перед строем, что именно майору Зайцеву страна обязана появлением самых больших в мире «стратегов». В меньшую машину все удобства — камбуз, нормальный сортир и спалка — просто не влезали, а там (тычок в зенит) конструкторам прямо сказали: без удобств наши асы изделие не примут. Зайцев стоически пережил волну подобных шуток, растекшуюся на добрый год. Тем более что доля истины в подначке Веремея была: Ту-160 действительно самая большая и не самая оптимальная машина. Зайцев разделял мнение многих военных летчиков — концепт М-18, разработанный бюро Мясищева, был гораздо лучше. А туполевскому бюро взять верх позволили нахрап и умелый лоббизм — ну, и развитость производственной базы, конечно.
Но в любом случае казанская машина была неплоха — особенно после начавшегося в новом тысячелетии радикального обновления авионики и компьютерных систем. В базовой версии Ту-160 не были, например, задействованы спутниковая навигация и оптико-лазерная система, многие формально автономные приборы умудрялись при отказе сбивать с настройки весь навигационный комплекс, а отказы случались в самых тепличных условиях, поскольку, скажем, программа запуска двигателей записана на советских микросхемах образца середины 80-х. Теперь, по счастью, морально устаревшие ЦВМ на «сто шестидесятые» не ставились и безжалостно выдирались из первых машин, прибывающих на КАПО в рамках плановой модернизации. Правда, поначалу ВВС пришлось выдержать бой с разработчиком, который не только страстно хотел сбыть завалившую склады раритетную электронику, но даже попытался подзаработать на отдельной продаже заказчику программного обеспечения самолета.
К счастью, эти бои остались в прошлом, и теперь полковник Зайцев всей шкурой надеялся, что корабль готов к реальному бою. Уж по-любому Ту-160 лучше хваленого американского В-1. И сортир вполне на уровне. А печка так и вообще хороша — и заметно лучше корейской микроволновки, стоявшей у Зайцева дома. Примечательно, что такую же электродуховку фирма Туполева поначалу ставила на Ту-95 МС, который пилоты единодушно называли окончательно испорченной версией старика «девяносто пятого». И никто не доказал, что это не впихивание печки добило старый винтовой «стратег», усугубив его худшие черты. Глубокая модернизация «девяносто пятого» породила очередную сенокосилку с вертикальным взлетом из анекдота, эффектную, но малоэффективную.
Возможно, в Зайцеве просто говорила естественная неприязнь «реактивщика» к винтовым самолетам. Он, как и большинство коллег, держал наготове пучок претензий к нелюбимому самолету. К врожденным порокам «девяносто пятого» обычно относили малую дальность и боевую нагрузку по сравнению с тем же ЗМ, инертность, впадание в нештатные режимы, практически обрекавшие экипаж, который, случись что, просто был не в состоянии покинуть самолет: летчиков вдувало обратно в кабину. Приятели, успевшие полетать на «девяносто пятых», костерили даже их экипажи за пристрастие к солдафонству: рассказывали, что по инструкции члены экипажа чихнуть не могли без разрешения командира.
Возможно, это было преувеличением. В любом случае, экипажу «Юрия Дейнеко» такая инструкция была не писана. Экипаж штучный, его следовало холить, лелеять и кормить с ложки. Этим Зайцев и собирался заняться. Прямо сейчас и лично — благо, время позволяло: до выхода на финиш-курс оставалось около полутора часов, а самая изощренная, на зависть Ниро Вулфу, стряпня почему-то стабильно укладывалась в сорок минут. Бортпаек же по традиции оставим детям и внукам.
Бесспорно, открытие бортового филиала кулинарного техникума отвлекало экипаж. Но сейчас надо было именно отвлечься.
— Паша, прими, — сказал Зайцев.
— Есть, — Синичко взялся за ручку управления. Зайцев оглядел приборы напоследок, выпустил свою рукоятку и слегка оттолкнулся от пола. Кресло приподнялось и отъехало назад. Полковник рассупонился и отправился на кухню. Кухня — точнее, символических размеров ниша с духовым шкафом на четыре подноса и бачком для кипячения воды — располагалась сразу за креслом Славы Марданшина, казанского штурмана, с которым Зайцев толком знаком не был, но слышал много и только хорошее.
Сейчас штурман внимательно изучал цепочку жидкокристаллических дисплеев с разнообразными картами и курсами. Насколько понял Зайцев, Марданшин был одним из разработчиков программы, по которой Ту-160 уже прошел две тысячи километров и собирался пройти еще четыре тысячи — это не считая обратного пути. Неудивительно, что штурман был крайне сосредоточен и поначалу не обратил внимания ни на скользнувшего мимо полковника, ни на звяканье ножа и тихое шипение масла.
Но против абсолютного оружия полковника Зайцева Марданшин устоять не смог. Едва Валерий Николаевич приоткрыл дверцу духовки и цинично помахал ею, нагоняя в кабину запах поджарившегося лука с тушенкой, Слава оторвался от экранов, покосился за спину, потом развернулся всем корпусом и несколько секунд разглядывал живописный кухонный пейзаж. Затем мужественно вернулся к гипнотизированию карт и схем. Но часы стоицизма явно отбили себе последние почки. Когда Зайцев ударил по яйцам, и те зашкворчали, растекаясь по противням (в меню сегодня комплексный обед «Стюардесса на диете»: глазунья с луком и тушенкой, но без жареной картошки, чтобы не возиться с чисткой, а также по полкурицы гриль на брата, плюс кофе), Слава запрядал ноздрями, аккуратно положил карандаш на панель и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Кадык у него дернулся вверх-вниз.
Зайцев удовлетворенно улыбнулся.
Молодой оператор Андрей Загуменнов выразил свои чувства более откровенно, отдавшись процессу слюноотделения. Когда таймер печки мелодично звякнул, Андрей едва не вскочил с места. Но сдержался. Экипажи «стратегов» комплектовались исключительно из летчиков первого класса, которые по пути к аттестации отучались повиноваться инстинктам — например, брать ручку управления на себя, как того требовал мутный от перегрузки рассудок, или вскакивать навстречу доброму повару, как того требовал горланящий от затянувшегося безделья желудок.
Дисциплинированность Загуменнова была вознаграждена сразу за сдержанностью Марданшина. Оба принялись орудовать пластмассовыми вилками, словно просыпающийся вертолет лопастями. А Синичко сказал, не оборачиваясь:
— Валер, спасибо, я не хочу.
— Паш, я тебя умоляю. Стынет, — Зайцев, в принципе, был к такому повороту готов, зная второго пилота почти десять лет.
— Не, серьезно. Вообще никак. Прости, — Синичко на секунду развернулся, чтобы показать, как прижимает ладонь к сердцу.
— Паш, сам прости, но тут «хочу — не хочу» не работает. В историю летим, прости господи, и надо в полной боевой быть. А у тебя булимия нечаянно нагрянет, рука дрогнет — и тогда чего?
— Не дрогнет.
— Паша, зато я сейчас руку обожгу, — Зайцев протягивал убийственно благоухающий поднос.
Экипаж благоразумно помалкивал.
Синичко со вздохом подхватил поднос, не забыв сказать «Спасибо». Все подмел, конечно, в семь минут, баран упрямый.
— Тушенка кошерная, говядина, — на всякий случай сообщил Зайцев, складывая банки в корзину.
— Халяльная, товарищ полковник, — с извиняющейся улыбкой поправил образованный капитан Загуменнов, покосившись на Марданшина.
Тот не среагировал, подтер булочкой лужицу желтка, поднявшись, вычистил поднос специальной салфеткой и аккуратно установил его на место. Потом, разливая кофе, окликнул дорвавшегося до обеда Зайцева:
— Товарищ полковник. Теперь и навсегда мы вечно ваши. Просите чего пожелаете.
Зайцев дожевал фрагмент куриной ноги и ответил:
— Да у меня, ребят, желания всего два. Отслужить как надо и вернуться. Сможем?
— Должны, — сказал Марданшин, протягивая командиру чашку.
До выхода на боевой курс оставалось пятнадцать минут.

7

Если возникнет критическая ситуация, будите меня в любое время дня и ночи — даже если я на заседании кабинета министров.
Роналд Рейган

ВАШИНГТОН. 11 АВГУСТА

Малогабаритная крылатая ракета воздушного базирования Х-555 была впервые испытана в 1999 году. Примерно в то же время с Украины в Россию по железной дороге добрались 575 ракет Х-55, официально стоявших на вооружении прилукских «стратегов». Этот арсенал, как и недорезанные за счет США бомбардировщики Ту-160 и Ту-22МЗ, Киев любезно согласился отдать Москве в обмен на списание газовых долгов. О доставке дюжины ракет Х-555 речи не шло — просто потому, что официально на Украине их быть не могло. Ведь разработка новой ракеты, отличавшейся резко возросшими скоростью (до 10 000 км/ч), дальностью (до 6000 км), точностью (отклонение от цели не более 15-20 м) и малозаметностью (эффективная поверхность рассеяния у почти десятиметровой балды с трехметровым размахом крыльев не превышала 0,01 кв. м), началась, как считалось, сильно позже разрыва российско-украинских связей в области военной авиации. Как пробная партия «пятьсот пятьдесят пятых» очутилась в Прилуках за пару лет до официального рождения этой ракеты, и тем более как Татарстан сумел отыскать КБР на Запорожье и незаметно — это под носом, по меньшей мере, трех разведок — доставить их в Казань, осталось мистической загадкой, разгадать которую так и не вышло. Это если не принимать во внимание некорректные версии, согласно которым вся украино-татарская контрабанда была швырянием камней по кустам. Поклонники этих версий утверждали, что на самом деле Казань получала межконтинентальные ракеты не окольными, а самыми проторенными путями — от производителя.
Возможно, Патрик Холлингсуорк присоединился бы к этому отряду исследователей. И не менее вероятно, что он сумел бы найти весомые доказательства в пользу такой идеи. Сумел бы, но не смог — по объективным причинам.
Ключевой причиной стало нежелание Бьюкенена отменять совещание в Белом доме, назначенное на 2 часа пополудни. Особой нужды в нем не было: президент собирался лишь подвести итоги первого совещания, прошедшего днем раньше в ситуационном центре резиденции. Итоги были очевидны — достаточно было включить любой телеканал. Имело смысл говорить о деталях. А для этого участия президента не требовалось. Правда, он активно настаивал на своей причастности — и не из неверия в подчиненных, и даже не из клинического тщеславия, а просто потому, что президенту это было интересно.
На первом совещании Бьюкенен, к немалому своему удовольствию, узнал от Холлингсуорка много нового об особенностях оснащения российских аэропортов оборудованием из развитых стран и о том, какое разлагающее влияние должны оказать силовые воздействия на элиты России и Татарстана. Развернутая аргументация бывшего разведчика, а ныне вице-президента фонда «Свободная Россия», произвела глубокое впечатление даже на Майера, поначалу откровенно выступавшего против привлечения провалившихся шпионов к формированию ключевых для национальной политики решений. Впрочем, и Майеру было чем похвастаться: охота, с которой русские поступились своим суверенитетом в пользу нормальной страны, приводила специалистов в некоторую оторопь.
Второе совещание наверняка готовило не меньшие сюрпризы. Но вчера днем, как раз когда американские бомбардировщики принялись вразумлять татар, умер Даффи. Заскулил во сне, пукнул напоследок и обмяк. Бьюкенена такое совпадение, признаться, впечатлило. Дочерей еще больше — хотя они и не знали отцовских аналогий. Плакали они вполне серьезно. Так что президент решил, что имеет право на законный выходной с семьей в родовом поместье в Индиане, где и пройдут похороны несчастного пса.
Бьюкенен предложил Майеру самому донести до стальных извилин храбрых воинов волю национального лидера. А потом доложить о конкретных формах, в которые преломилась прошедшая сквозь извилины воля. Майер же решил предварить встречу со стальными извилинами короткой беседой с Холлингсуорком — чтобы, так сказать, не все сразу. И он пригласил вице-президента «Свободной России» не к двенадцати, а на полчаса раньше — чтобы понять, не слишком ли чудесными представляются знатоку идеи президента.
Патрик Холлингсуорк терпеть не мог опаздывать и прибыл в Белый дом загодя. Это стало вторым фактором, выключившим его из аналитического процесса. На входе в Западное крыло его, в отличие от прошлого раза, никто не встретил. А капитан, проверявший сиреневый пропуск, выданный Холлингсуорку в ходе прошлого визита, на сей раз не стал дотошно интересоваться его маршрутом. Просто предложил выключить сотовый телефон, пройти сквозь пару металлических рам и следовать, куда хотел. Вид у капитана был рассеянный, словно он внимательно прислушивался к голосу, звучащему внутри своей головы — где-то за левым ухом, судя по обращенному в себя взгляду.
Холлингсуорк со второй попытки выпытал у офицера, где конкретно находится кабинет Майера, отказался от услуг сопровождения, предложенных таким же рассеянным, хоть и более учтивым лейтенантом, и отправился в указанном направлении. Лестница на второй этаж была пустой. Зато в коридоре, куда он вышел, народ вел себя как мурашки в отсиженной ноге. Патрик некоторое время постоял у стены, присматриваясь. Никакой системы в происходящем не уловил и отправился к кабинету Майера.
Помощник президента оживленно общался с телефоном, однако визитера заметил, оживленно ему отсалютовал и жестом попросил присесть и подождать. Завершив разговор, он, едва поздоровавшись, пожаловался:
— Патрик, вы умный человек, объясните глупому нью-йоркцу, что творится с техникой? Оранжевый уровень опасности не существует, что ли, без ложных сообщений о начале Апокалипсиса?
— Вы имеете в виду Армагеддон?
— Ну да, Армагеддон. Хотя, может, и Апокалипсис. Откровение от компьютера. Ему видится ракетная угроза, и сделать с этим ничего невозможно.
— Ложная тревога? — уточнил Патрик.
— Ложная тревога, эвакуация всего Белого дома, подъем истребителей и вызов Борисова по горячей линии. Полный набор.
— Такое, кажется, бывает?
— Бывает. Но не четыре же раза подряд, — раздраженно сказал Майер.
— Иисус Христос, — откликнулся Холлингсуорк.
— Если бы. Сначала была какая-то намагниченность одного из мониторов. Потом сбой в центральном компьютере. Потом уж я не знаю что...
Из динамика, скрытого под потолком, донеслась пронзительная трель. Потом еще одна. И еще.
— А вот вам и пятый раз, — Майер обреченно откинулся на спинку кресла. Но тут же качнулся обратно, к столешнице, схватил телефон:
— Майер. Что на сей раз? Я понимаю, что всеобщая эвакуация. Причину скажите. Снова метка на радаре? И снова мерцает? И сама не исчезнет? Ах, может быть? Превосходно. Какое счастье, что президента сегодня нет — вы бы его здорово обрадовали такими принудительными выгулами на лужайке. Я понял.
Положив трубку, он сообщил Холлингсуорку:
— Опять ракета летит. Видимо, русская. А может, австралийская — не долетит никак. Стало быть, ее в виде бумеранга сделали. Нам предлагают покинуть здание и пройти в бомбоубежище. Послушаемся или здесь пересидим?
Патрик пожал плечами и осведомился:
— Информация о запуске межконтинентальных ракет есть?
— Нет, конечно. То есть запусков нет. Все шахты под контролем — и русские, и китайские, и корейские даже.
— А мобильные носители?
— Мобильные носители все заняты ужасно: у русских же стратегические учения. И бомбардировщики, и атомные подлодки расползлись на полпланеты.
— Так, — сказал Холлингсуорк. — Может, действительно есть смысл в бомбоубежище сходить?
Майер с интересом посмотрел на него и согласился:
— Пойдемте. По дороге объясните.
К тому моменту, как собеседники в несплоченной толпе злых чиновников вышли на закрытую деревьями боковую аллею, ведущую к бомбоубежищу (грандиозному подарку президента Эйзенхауэра преемникам), Майер оценил вводную и принялся в бешеном темпе названивать по самым разнообразным номерам, давая очень толковые и, главное, немногословные ЦУ. Обгонявшие их обитатели Белого дома явно сгорали от любопытства, расслышав фразы: «Особое внимание на Blackjack над Арктикой, Антарктикой и Центральной Азией... Три тысячи миль — это уже расстояние прямого удара... Проклятие, они уже двадцать лет самые большие в мире бомберы делают. Так чего ради им не припасти царь-бомбу и царь-ракету?.. Усильте радиолокационное наблюдение и спутниковый мониторинг и немедленно затребуйте подробный отчет с российских баз». Но даже самые любопытные чиновники отменно вышколены, потому лишь ускоряли шаг и чинно устремлялись в живой коридор, талантливо выстроенный агентами секретной службы и приданными им в помощь морскими пехотинцами.
Майер в этот коридор погружаться не стал, а остановился у его устья, знаком предложив Холлингсуорку переждать вместе с ним. Патрик послушался и постарался расслабиться. Нервничать хотелось ужасно. Глупо это было — даже если тревога не ложная, прятки в бомбоубежище — детская игра. Если ракета, предположительно летевшая к Белому дому, ядерная, укрытие могло устроить только отъявленных мазохистов, предпочитающих умирать долго и страшно. А неядерная ракета, нацеленная в Белый дом, должна попасть в Белый дом, не причинив особого вреда его окрестностям, к которым относилось и бомбоубежище. Слов нет, у русских точность — понятие невероятно относительное, и оно вполне могло распространяться на высокоточное оружие. Но если бы ракета угодила вот в это укрытие, разницу между теми, кто находился внутри, и теми, кто нервничал снаружи, определил бы только опытный патологоанатом. Эта мысль слабо успокаивала, но позволяла, по крайней мере, не коситься с вожделением на замазанную штукатуркой дверь полутораэтажной надстройки, скрывавшей подземный бункер.
Развлекаться подобными размышлениями пришлось недолго. Завершив разговор, Майер выжидающе посмотрел на Патрика. Тому стало немного неловко, хотя не он же устроил скаутские забеги для цвета исполнительной власти. Чтобы преодолеть неловкость, Патрик продолжил недосказанную мысль: — По большому счету, это колка орехов не то что королевской печатью, а королевским ноутбуком. Дорого, неудобно и глупо. Куда проще сделать, как их чеченцы или арабы делают. Загрузить два грузовичка взрывчаткой и пустить по Пенсильвания-авеню один за другим.
— Дорогой Патрик, цивилизация развивается в сторону усложнения, а не упрощения. Упрощение начинается не там, где гениальность, а там, где возвращается варварство. Себестоимость боевой единицы постоянно растет, а ее убойная мощность, с одной стороны, по абсолютным показателям, растет не менее быстро, а по относительным — точнее, на практике, падает. Во времена войны Севера и Юга солдат стоил полдоллара, мог убить одного противника, но убивал иногда и десять. Во Вторую мировую солдат стоил уже несколько тысяч и мог убить пяток солдат — а убивал в лучшем случае одного. Корея и Вьетнам — там другая история, Сонгми и так далее, хотя принцип тот же. Сегодня солдат стоит минимум полмиллиона, может нажатием кнопки снести целый квартал в городе. А на деле война с участием двадцати тысяч военных с нашей стороны оборачивается смешными потерями у противника — если говорить о военной силе. При этом любая потеря с нашей стороны становится поистине трагичной. Так что дешевле использовать тот же Tomahawk стоимостью в один-два миллиона, который выполнит поставленную задачу без риска для американцев и с куда большим эффектом. Большое счастье, что мы можем себе это позволить — тратить деньги, сберегая жизни сограждан.
Новые варвары не ценят свои жизни. А где дешева жизнь, дешево и все остальное. Им, на самом деле, просто выступить в роли камикадзе, использовав самые примитивные подручные средства — бутылку с керосином, крысиную отраву или серебряную краску. Но это не ускорит их развития, а наоборот, отдалит от цивилизованного уровня. Вы уж простите за цинизм, Патрик, но в обществе потребления даже затраты на массовое убийство являются не роскошью, а показателем цивилизованности... И Магдиев, как к нему ни относись, это понимает. Если он будет действовать с помощью грузовиков и шахидов в Cessna — потеряет всю сомнительную популярность, которую успел приобрести, и встанет на одну доску с каким-нибудь бен Ладеном. Он этого страшно не желает, потому и выбирает относительно технологичные — хотя и примитивные, по нашим меркам, способы. Вот почему я считаю ваше предупреждение по поводу Blackjack, по поводу возможности их задействования татарской стороной, ценным и достойным самого пристального внимания. Если не сейчас, то в будущем. Вполне в стиле Магдиева, если я правильно его оцениваю, — сообщил Майер, и его телефон, словно ожидавший завершения тирады, тут же зазвонил.
Он коротко ответил, отключился и сказал:
— Опять отбой. Пойдемте продолжим наши игры.
И направился к резиденции президента. Патрик последовал за ним, не обращая внимания на агентов, которые, получив, видимо, отбой из прозрачных наушников, принялись откачивать людской поток из убежища в обратную сторону.
Холлингсуорк именно в этот момент взялся оживлять собственную трубку, потому что вспомнил, что не позвонил жене. А она как раз сегодня отправилась к доктору выяснять, киста это все-таки или не киста.
Оказалось, не киста, а что-то доброкачественное и саморассасываемое. Сара по этому поводу наконец позволила себе разреветься — впервые за последние два месяца. Патрик сам едва не разревелся. Неудачно пошутил, предложив свою помощь в процессе рассасывания, после чего разговор приобрел ненужную нервность. Так что в себя Холлингсуорк пришел у западного входа — как раз когда завершил дозволенные речи.
У входа организованно, по-военному, толклись генералы из комитета начальников штабов. Представители политической, военной и контртеррористической разведок, надо полагать, уже проникли в здание и заняли ключевые посты. Завидев знакомые арки металлоискателей, Патрик принялся поспешно отключать телефон. Но Майер махнул рукой со словами «Бросьте» и сообщил дежурившему капитану:
— Это со мной. Пропуск не потеряли? Покажите офицеру. Благодарю. Да не выключайте вы телефон, он там все равно стабильно не работает.
В зале для секретных совещаний Патрик по привычке занял неприметное место у входа. Майер не стал просить его сменить дислокацию. Холлингсуорк с облегчением сделал вывод, что выступать ему не придется — помощник уже взял от собеседника все, что хотел, и дальше будет пользоваться этим (чем бы оно ни было) в автономном режиме.
— Джентльмены, — начал Майер и тут же замолчал.
Динамики под потолком опять издали пронзительную трель, а пол под ногами ощутимо завибрировал.
Майер не успел даже выругаться по поводу шестой тревоги за день — трель оборвалась, словно ее раздавили грубой рукой.
Холлингсуорк остро порадовался собственному ступору, не позволившему опытному разведчику позорно броситься к двери, — и тут же похолодел по иному поводу. В кармане Патрика запищал телефон, очевидно, поймавший текстовое сообщение.
Холлингсуорк с ужасом прижал карман, поминая про себя всех родственников Майера по женской линии, проклиная свою уступчивость и недостоверность легенд, согласно которым в зале совещаний впадает в анабиоз любая телефония.
Генералы вслед за Майером повернули чугунные морды и уставились на пищащего штатского.
«А какого, собственно, черта», — после то ли векового, то ли секундного замешательства подумал Холлингсуорк, извиняясь, улыбнулся ястребиной компании и вытащил телефон.
Ровно в эту секунду раздалась не менее громкая трель. Майер перевел гадючий взгляд на нагрудный карман собственного пиджака и, не меняясь в лице, извлек оттуда трубочку.
Это словно подало сигнал остальным телефонам, притаившимся в зале заседаний: они принялись трещать, мяукать и вибрировать, так что военное руководство супердержавы на короткий миг превратилось в сюрную рекламу какого-нибудь сайта полифонических сигналов.
Патрик не успел по достоинству оценить картинку, потому что прочитал пришедшее сообщение первым. Майер справился с этим вторым, и послание SMS явно было тем же, что и у Холлингсуорка. Помощник поднял голову и медленно процитировал:
— Белый дом атакован татарскими ракетами. Подробности на www.news.tat. Что это за х...
Договорить он не успел, потому что исчез. Удивиться этому, или даже просто что-то заметить, или понять не успел ни Холлингсуорк, ни любой из двенадцати участников совещания, исчезнувших вместе с Джереми Майером и заметным участком Западного крыла Белого дома. Две ракеты, выпущенные два часа назад экипажем полковника Зайцева, достигли цели — на тридцать секунд позже расчетного времени, зато практически без отклонения от мишени.
Радарная установка Белого дома, которую с самого утра морочила многоуровневая система помех и несанкционированных вторжений, построенная вашингтонскими агентами Казани по заранее полученной схеме, успела засечь ракеты лишь за семь секунд до их контакта с целью. И то, главным образом, потому, что ракеты включили телевизионную оптику. Она позволила последний раз скорректировать курс — а заодно передать на развернутую неподалеку, за Нью-Йорк авеню, приемную антенну картинку надвигающегося Белого дома. Через полторы минуты эта картинка была закачана на сайт news.tat и еще полтора десятка сайтов, открытых специально для такого случая. Это был самый успешный дебют новостных ресурсов в истории мировой Сети. Впрочем, уже через полчаса картину дня дополнили более качественные сюжеты, снятые как многочисленными зеваками, так и профессионалами. Первым оказался Ричи Кармайкл, приглашенный сделать сюжет об итогах совещания начальников штабов. Он прибыл к Белому дому раньше времени, чтобы отснять цепочку лимузинов с флажками, прибывающих со стороны Пентагона. За несколько минут до удара Ленни по команде Ричи снова включил камеру и взялся за небесную панораму, украшенную росчерками сразу нескольких пар истребителей ПВО, рыскавших на разных высотах и в разных направлениях.
Ричи понял, что происходят, как минимум, масштабные учения, и принялся дозваниваться до источников — сначала в Белом доме, потом в Пентагоне. На вызовы никто не ответил, а Ленни всполошился, заметив в видоискатель снижавшийся по спирали странного вида Boeing со здоровенным диском над фюзеляжем.
Оператор решил, что террористы опять угнали пассажирский самолет, чтобы посадить его в Овальном зале.
На самом деле это был самолет дальнего локационного обнаружения AWACS, способный обнаружить и навести перехватчики на малоразмерные и малозаметные цели на дальнем расстоянии. Х-555 были ему вполне по зубам. Но роковую роль сыграла неверная команда вести поиск в высотном эшелоне от пятнадцати миль над поверхностью земли.
Когда руководство ПВО убедилось в чистоте стратосферы и решило перевести поиски на низший уровень, было уже поздно. AWACS успел засечь ракеты (проделавшие большую часть пути в нескольких метрах над поверхностью океана, а затем в режиме огибания рельефа Восточного побережья) чуть раньше, чем это сделала станция Белого дома, и даже передал информацию ближайшей паре истребителей противовоздушной обороны F-16 ADF. Истребители вышли на безнадежный вираж преследования только для того, чтобы пройти впритирку к вспухшему и тут же осевшему Западному крылу Белого дома.
На этих кадрах CNN заработала больше, чем на всех эксклюзивных съемках всех войн, которые вели США последний год.

8

Вору следует предоставить трепетать менее, нежели убийце; убийце же менее, нежели безбожному вольнодумцу.
Михаил Салтыков-Щедрин

ИНДИАНА. 11 АВГУСТА

Бьюкенен имел шанс — довольно слабый, но бесспорный — узнать о ракетной атаке первым в стране. Вопрос, сумел бы он информацией воспользоваться, остается открытым и страшно интересным для любителей собачиться в сослагательном наклонении. В любом случае, президент США этой возможностью не воспользовался — как положено, из самых лучших побуждений. Которые и стали качественным покрытием дороги в один конец для блестящей когорты защитников американского образа жизни.
Лучшие побуждения заставили президента на денек устраниться от дел и посвятить себя семейным отношениям и человеческим чувствам. Такая возможность у нормального человека слишком часто бывает связана со скорбными обстоятельствами... Увы, родственников приходится видеть только на похоронах. Это плохо, это неправильно. Но это жизнь. Которая, так получается, без смерти не тянет на фамильную ценность.
Бьюкенен поймал себя на мысли, что смерть Даффи оказалась весьма уместной. Да, кончина старого приятеля — факт бесконечно печальный. Но еще печальней вежливая холодность, которой последние месяцы прибавлялось в разговорах и поведении дочерей. Сегодня Эмма и Дэзи, к счастью, не были ни холодными, ни вежливыми. Были родными и несчастными. Даже железная Холли шмыгала носом и категорически отказалась участвовать в прощальной церемонии, отговорившись необходимостью приготовить полноценный семейный обед. Такого тоже давно не было — и такое тоже очень дорогого стоило. И, слава богу, виной этому была кончина не близкого человека, а близкого пса.
Бьюкенен любил Даффи, которого сам выбрал пятнадцать лет назад, на четырехлетие старшей дочки — выбрал за безмятежный нрав и храбрость, которые невозможно было скрыть за тупой мордой двухмесячного щенка. Однако своих девчонок он любил больше. Поэтому плюнул на дела, увез семью и корзину с Даффи в родовое поместье, и там, за вязовой рощицей, лично вырыл яму: поодаль от могил двух кошек, Тощей Лиззи и Агилеры, но рядом с захоронением Дракона, своего любимого ротвейлера. Дракона Майку подарил отец на двенадцатый день рождения. Ротвейлер стал лучшим подарком в жизни Майкла Бьюкенена и первым большим горем. Дракон умер в четыре года от какой-то непонятной заразы. Сначала отнялись задние лапы, пес волочил их по земле, но на постельный режим не переходил. Через неделю отнялись передние. А потом были еще две тоскливые недели. Дракон не плакал, и Майкл не плакал, и сам сделал укол снотворного, врученного печальным ветеринаром Паркером. И сам вырыл могилу — свою первую могилу. К сожалению, не последнюю. К счастью, все эти могилы предназначались для бессловесных тварей. От более существенных потерь Бьюкенена хранила судьба. Как он давно понял (и поняли все его сторонники), не случайно.
Президент разровнял холмик, положил в его изголовье небольшой алебастровый брусок с именем и годами жизни Даффи и встал рядом с дочками. Девчонки зашептали про себя молитву — уже почти не прерываясь на всхлипывания. Бьюкенен подумал, что в такую погоду необходимо придумать какое-то развлечение на свежем воздухе — не прямо сейчас, а ближе к вечеру. Тут в поле зрения возник Кевин, новый офицер по особым поручениям. Поручение у него на самом деле было одно — быть на побегушках. Но исполнял его Кевин творчески, норовя помешать патрону именно тогда, когда делать этого не следовало. Сейчас он твердо вознамерился завязать беседу с президентом в разгар молитвы. Бьюкенен позволять этого не собирался — не для того он так старательно, лопатой и граблями, поддалбливал и растапливал лед между собой и своими девчонками.
Бьюкенен сделал скупой, но однозначный жест, отгоняя Кевина на край поля.
Кевин не отошел. Но и не решился приблизиться, а принялся пританцовывать на месте, как опившийся лимонаду мальчик.
Президент эти пляски проигнорировал. Дождался, пока девчонки вытрут слезы и распухшие носы, и мягко сказал:
— Пойдемте домой.
Девочки пошли по аллее к дому и семейному обеду (ожидались свинина на ребрышках, черничный пирог и какое-то невероятное желе) — старшая с неестественно прямой спиной, младшая, Дэзи, — сгорбившись. Отец немного отстал, остановился и повернулся к офицеру.
Кевин подлетел к нему, как заводная машинка с чересчур сильной пружиной, и сказал, мужественно игнорируя кислое выражение лица национального лидера:
— Господин президент, русский лидер на горячей линии.
Когда Бьюкенен вошел в комнату спецсвязи, Борисов, честно ждавший ответа почти десять минут, все равно уже давно отключился. Бьюкенену столь капризное поведение коллеги сперва совсем не понравилось, но, поразмыслив, он счел, что своя правота в действиях Борисова есть. Поэтому решил сделать жест доброй воли, поручив соединить себя с Москвой. Бьюкенен был готов к тому, что Борисова на месте не окажется, и знал, как на такой педагогический маневр реагировать. Борисов оказался на месте, и как реагировать на его слова, Бьюкенен не знал.
— Майкл, — сказал Борисов, как всегда, словно бы притворяясь английским дворецким из старинной комедии, — я не понимаю, что происходит. Днем ты срочно вызываешь меня по поводу мифического запуска ракет с нашей стороны. А потом, когда мы выясняем, что это бред, избегаешь общения. Молчишь, когда молчать, наоборот, не стоит. Казанский бомбардировщик несанкционированно вылетел с татарского завода, прошел над вашими контрольными точками в европейской части России и Северной Европе, спокойно проскочил в Западное полушарие и сейчас минует Гренландию. Ты собираешься что-нибудь делать? И что вообще все это значит?
— Роман, — осторожно ответил Бьюкенен после паузы, — боюсь, что я не совсем правильно тебя понимаю. О каком самолете ты говоришь?
— О стратегическом бомбардировщике Ту-1160, Blackjack, по-вашему. Может нести двенадцать ядерных ракет и чертову кучу бомб и летает на десять тысяч миль. От Казани до Вашингтона, если не знаешь, шесть тысяч.
— Роман, у Казани нет стратегических бомбардировщиков, — мягко напомнил Бьюкенен.
— У нее есть завод, который делает эти бомбардировщики.
— Ракеты он тоже делает? — Президент постарался, чтобы в голосе звучала не паника, а ирония.
— Ракеты не делает. Но один бог знает, чем эта Казань успела запастись за последние полгода. У Магдиева хватит денег, возможностей и наглости купить хоть склад ядерных боеголовок, хоть библиотеку Конгресса.
— Ну, библиотеку вряд ли... — начал Бьюкенен, но был невежливо перебит Борисовым:
— Майкл. В твою сторону летит самый большой военный самолет на свете. Даже если он совершенно пустой, он может долететь до восточного побережья и повторить подвиг Гастелло. И тогда брякнется так, что 11 сентября покажется коротким киножурналом перед основным сеансом.
Бьюкенен не понял про Гастелло, но общий смысл уловил. И похолодел. А потом потратил драгоценное время на перепалку с Борисовым, о которой в дальнейшем вспоминал с омерзением и только в припадке самоуничижения. Бьюкенен принялся обвинять Борисова в двурушничестве, пособничестве сепаратистам и нежелании исполнять союзнический долг. «Почему я узнаю о серьезной угрозе, исходящей из-под вашего носа, в последний момент?» — кричал он. «Потому, черт побери, что все станции наблюдения и оповещения, контролирующие этот участок, отданы американским миротворцам. А американцы хлопают ушами и не замечают птичку величиной с сорокаэтажный дом, порхающую у них под носом», — отвечал Борисов. Это безобразие продолжалось несколько минут, но потом почти благополучно завершилось извинениями Бьюкенена и примирительными объяснениями Борисова — мол, все ресурсы российского стратегического сектора задействованы в идущих как раз сейчас учениях дальней авиации, чем, видимо, и воспользовался хитроумный Магдиев. Поблагодарив русского коллегу за сообщение и понимание, Бьюкенен поспешил прервать связь и вызвать министра обороны Харолда Мачевски.
Тот понял задачу с полуслова, попросил пять минут на изучение ситуации, позвонил через четыре и доложил: действительно, отдельные станции наземного спутникового наблюдения сообщали о военном самолете, который несколько часов назад прошел над Баренцевым морем в сторону Гренландии. Самолет следовал по воздушному коридору, зарезервированному под сегодняшние учения русской стратегической авиации, проходившие в рамках совместных с НАТО маневров «Глобальное партнерство». Впрочем, только что русское командование заверило, что этот коридор резервный и сегодня не использовался.
Ни до, ни после этого засечь самолет не удалось. Очевидно, он относился к малозаметному классу, например, новой модификации Blackjack, устойчивость которого перед современными методами отслеживания воздушных целей сопоставима с лучшими результатами применения технологии Stealth. К тому же неопознанный самолет летел на сверхбольших или сверхмалых высотах, выбирая маршрут по мертвым для наземных радаров зонам. Странно, что его не отследила ближайшая к Татарстану временная база американских ВВС. Мачевски просто мечтает задать этот вопрос командиру базы. Но связаться с ним пока не удается. В России порой необъяснимо пропадает даже самая надежная связь.
Когда же президент поинтересовался, почему не сработало хваленое спутниковое наблюдение, глава Пентагона замялся и неохотно сообщил о неких проблемах, в которых оборонное ведомство как раз пытается разобраться.
Бьюкенен злобно посоветовал развязаться с проблемами поскорее и доложить, едва наступит хоть какая-то ясность.
Мачевски, помявшись, спросил, не пора ли объявлять красный уровень опасности.
Бьюкенен с нервным смешком сказал, что это слишком много чести Магдиеву будет — всерьез его воспринимать. Давайте немного подождем — но обо всем существенном и не очень докладывать мне сразу. Поняли? Сразу!
Мачевски воспринял буквально — вышел на связь сразу, едва Бьюкенен положил трубку, и принялся соображать, чего же, собственно, президенту Соединенных Штатов необходимо делать в такой ситуации. Мачевски мрачно сообщил, что канадские средства ПВО некоторое время назад обнаружили искомый объект. Судя по данным спутниковой съемки, это действительно Blackjack, идущий на крейсерской скорости — более тысячи миль в час — над Арктикой по направлению к Земле Франца-Иосифа. Точнее сказать пока невозможно, поскольку самолет покинул поле зрения канадских радаров и спутника, но не достиг пока территории, уверенно контролируемой скандинавскими средствами ПВО — а гренландские радары дают только самое общее направление. О собственно американских орбитальных средствах наблюдения говорить пока не приходится из-за упомянутых проблем связи. Впрочем, очевидно, что курс ракетоносца образует сплюснутый эллипс, финишная точка которого совпадает со стартовой. Причем домой бомбардировщик повернул довольно давно.
— Слава богу, — воскликнул Бьюкенен с облегчением. — Магдиев в своем репертуаре. Выбрал самый затратный способ для самой невразумительной демонстрации невесть чего. А вы говорите — красный уровень, Харолд. Скорее уж желтый. Я что-то не понимаю?
— Господин президент, — сказал Мачевски, не словами, но тоном подтверждая последнее предположение собеседника. — Бомбардировщик русских — вернее, татар, — возвращается на базу с задания. У нас нет никакой информации о том, какое задание он выполнял, и никаких оснований считать, что это задание он не выполнил.
— И что? — спросил Бьюкенен и тут же понял что. — То есть вы хотите сказать, что бомбардировщик мог выпустить по нам ракету и лечь на обратный курс? И эта ракета способна достичь каких-то серьезных целей на нашей территории? И если я правильно понимаю ваше мычание, вы просто не в состоянии обнаружить эту ракету?
— Господин президент, боюсь, что вы правы, — убитым голосом доложил министр. — Blackjack как раз и предназначен к запуску сверхдальних ракет с безопасного расстояния, не позволяющего настичь самолет нашими возможностями противовоздушной обороны. И при некоторых условиях самые современные средства ПВО не могут обнаружить малоразмерную стратегическую ракету даже старого образца, например типа Kent. Если же речь идет о современных экземплярах...
— Перехватчики в воздух, быстро.
— Сделано, господин президент.
— А ПВО ваше слепое?
— Объявлена боевая тревога по всем подразделениям.
— Так. Последний вопрос: это могут быть ядерные ракеты?
— Да, сэр.
— Иисус Христос. Я повторю: у татар — ядерные ракеты? У Магдиева может быть ядерное оружие?
— Такая возможность весьма призрачна, но до конца не исключена, сэр. Ядерные ракеты — штатное вооружение Blackjack. Если у противника есть револьвер, почему бы ему не иметь патронов?
— И я узнаю об этом только сейчас. Иисус. И какой силы эти патроны?
— Парочки хватит, чтобы утопить Манхэттен. А всего в обойме таких ракет дюжина.
— Харолд, вы же министр обороны! Какая, к чертовой матери, может быть обойма у револьвера? Объявляйте красный уровень тревоги.
— Виноват, сэр. Есть, сэр.
— Стоп! Секунду! Какие объекты вы распорядились взять под зонтик в первую очередь?
— В целом Восточное побережье. В особенности — Вашингтон, Нью-Йорк, а также Индиану.
— Понял, спасибо. Но все равно, Харолд, до выхода в красное свяжитесь с начальниками штабов, подскажите им, чтобы они покинули Белый дом. Просто на всякий случай. А я сейчас попрошу о том же Джереми. О, вот, кажется, он сам весточку подает, — Бьюкенен потянулся за крякнувшим сотовым телефоном, номер которого знали только три его помощника.
Но это был не Джереми. Просто Бьюкенен, как и все в мире владельцы аппаратов стандарта GSM, получил текстовый анонс атаки на Белый дом.

9

Слава им не нужна и величие,
Вот под крыльями кончится лед —
И найдут они счастье птичее
Как награду за дерзкий полет.
Владимир Высоцкий 

НЕБО БАРЕНЦЕВА МОРЯ. 12 АВГУСТА

Истребители настигли «Юрия Дейнеко» над Баренцевым морем. Пара F-15C, снявшихся с базы 48-го крыла ВВС США в английском Лейкенхезе, вышла в хвост Ту-160 в 22.40 местного времени, когда тот, держась в высотном коридоре 3-5 км (выше и ниже проходили гражданские трассы), двинулся в сторону Белого моря.
Ситуация вполне однозначная. Ту-160 и Eagle развивали сопоставимую скорость, но истребители гораздо маневреннее, и главное, они создавались для ведения воздушного боя. Российский бомбардировщик в воздухе был абсолютно беззащитен: проектировщики после долгих размышлений не оснастили его кормовой многоствольной пушкой, поскольку прямое боестолкновение не входило в задачу «Белого лебедя». Его защиту обеспечивали истребители сопровождения. Кроме того, не существовало боевой задачи, которая заставила бы Ту-160 войти в зону действия ПВО противника. «Юрий Дейнеко» нарушил оба этих правила и неминуемо должен понести наказание.
Невероятная для бомбардировщика скорость и маневренность, а также усиленная система радиоэлектронных помех вряд ли могли спасти самолет. Это понимали и российские, и американские пилоты. Машины вели себя в соответствии с названиями, так что диспозиция напомнила сюжет из программы «В мире животных»: два серых орла неторопливо приближались к белому лебедю, который был в несколько раз крупнее преследователей, но не имел ни клюва, ни когтей.
Правда, сдаваться лебедь не собирался. Когда компьютер ведущего Eagle доложил о захвате цели, Ту с неожиданной резвостью ушел на разворот с набором высоты. Две ракеты Sidewinder, сорвавшиеся с узла подвески истребителя, последовали за ним, как стальные шарики за магнитом, но в полукилометре от цели клюнули носами, замедлили ход, а потом неожиданно взорвались, ослепив привыкших к сумраку американских летчиков. Электроника обоих истребителей временно взбесилась: связь прервалась, стрелки приборов скакнули на какие-то фантастические значения, а экран бортового компьютера стал коричневым, в тон интерьеру.
— Хитро, — пробормотал пилот ведущего «Орла» Томми Ла Гардия и повел на себя рукоятку, осторожно заходя бомбардировщику под корму.
Джефф Браун, управлявший ведомым истребителем, аккуратно набирал высоту, чтобы взять машину Зайцева в вертикальные клещи.
Но когда устройство наведения машины Ла Гардии доложило о готовности к стрельбе, бомбардировщик завалился на левое крыло и упал почти к поверхности моря. Он выровнялся чуть ли не в сотне метров над поверхностью воды — и умудрялся маневрировать в кромешной темноте, чуть не цепляя клочья морской пены кончиками крыльев. Атаковать из этой позиции оказалось страшно неудобно, захват цели был неустойчивым, ракеты сбивались с толку совсем уж изощренными помехами, с которыми американские пилоты до сих пор не сталкивались. Огонь из пушки также был малопродуктивным. В принципе, результативный угол атаки для Eagle мог достигать 25 градусов, но тогда самолет катастрофически терял скорость — в отличие от мишени. Так что двадцатимиллиметровые снаряды вспенивали соленую толщу воды, не причиняя вреда ракетоносцу.
А преследование Ту-160 на выбранной им высоте оказалось просто опасным: «Орлы» имели множество достоинств вроде противоштопорной устойчивости и великолепного обзора из кабины, но проигрывали современным российским машинам в мощности и приемистости двигателя, маневренности планера — и вообще в приспособленности к жизненным трудностям. И если неспособность F-15 взлетать с чуть пыльной полосы слабо портила жизнь летчикам, служившим в вылизанной Англии, то критическое приближение к неспокойной поверхности моря ночью и при встречном ветре грозило серьезными неприятностями.
Первую из них обнаружил Браун, экономивший свой боезапас. Его машина была перегружена больше, чем «Орел» Ла Гардии, а маневрировать старалась наравне с ним. Так что вскоре после начала карусели Джефф обнаружил, что почти выжег горючее, позволявшее рассуждать о точке возврата. Эта точка была вполне милосердной — идя на взлет, пилоты понимали, что в Лейкенхез не вернутся при самом мармеладном раскладе. Чего и не требовалось: рядышком, там, где Скандинавия становилась Кольским полуостровом, располагался аэродром норвежских сил ПВО Варде (откуда, кстати, в Лейкенхез и передали маршрут возвращавшегося Ту-160). Но еще чуть-чуть — и керосина могло не хватить и до Варде.
Быстро обсудив проблему с Ла Гардией, Браун решил сократить дистанцию с татарами до совсем интимной, разом высадить весь боезапас и отправляться в сторону суши независимо от результатов стрельб. Ла Гардия собирался одновременно зайти с фланга и предупредить возможные чудачества бомбардировщика.
У пилотов Ту-160, похоже, сдали нервы. Едва истребители начали падать, разлетаясь, словно два камушка, одновременно пущенные из одной рогатки, Blackjack заложил левый вираж с набором высоты. Браун, обрадовавшись, взял рукоятку на себя: в гонке по вертикали, тем более неярко выраженной, у Ту-160 шансов не было. Но рукоятка, вместо того чтобы мягко повиноваться, застыла, как приваренная, — и сразу будто сломалась в корне, безвольно болтанувшись в кулаке пилота. «Орел» потерял управление — сразу и безвозвратно.
Если бы истребитель вошел в спутную струю, оставленную бомбардировщиком, в хорошем темпе и устойчивым курсом, его бы в худшем случае сильно тряхануло. Но F-15 попал в мощный турбулентный поток в момент потери горизонтальной скорости — и усугубил положение, включив вертикальную тягу. Машина на долю секунды подвисла, не удерживаемая тягой ни по какому вектору, — и тут же была снесена бушующим вокруг невидимым вихрем. Eagle стал живой иллюстрацией к учебнику летного дела — только живости хватило ненадолго. Истребитель встал торчком, скользнул вниз, стремительно выполнил два килевых кувырка — и на третьем врубился во вспененную, но все равно твердую, как асфальт, морскую воду.
Страшный удар выломал правую плоскость, которая вывернулась и стремительно ударила по фонарю. Браун не успел даже испугаться. В голове мелькнула мысль о катапульте. Но эту мысль выбило из головы влетевшее в кабину крыло, которое разрубило пилота почти до пояса. А нейроны мысли мутным облачком вымыла в море ледяная вода, хлынувшая в разломанный самолет.
Томми, заложив вираж, прошел над кипящей водой и как-то сразу понял, что спасать там некого. Внутри у Ла Гардии все заледенело — как леденело, наверное, падающее на глубину тело добряка и рохли Джеффри Брауна. Сквозь этот лед Томми с интересом наблюдал за собой: как он, пилот Ла Гардия, вместо того чтобы умереть на месте, набирает высоту, связывается с базой, что-то докладывает, выслушивает ответ и бросается за бомбером, не обращая внимания на крики диспетчера.
Он собрался зайти с фланга и без затей расстрелять Ту. Но экипаж Blackjack разгадал маневр и врубил форсаж. «Лебедь» заревел, пустил в нос «Орлу» ленту видного даже в темноте черного дыма и стал удаляться от преследователя.
Томми сказал несколько испанских слов и тоже усилил тягу. Он знал характеристики Blackjack наизусть и был, конечно, в курсе, что бомбардировщик может развивать скорость до 1300 миль в час. Но верить в это было тяжело — особенно с учетом любви русских к вранью по любым поводам, а также того существенного обстоятельства, что паспортные характеристики редко удается подтвердить в повседневной практике — любой автомобилист скажет, что лично ему редко удается развить заявленную производителем предельную скорость.
Если русские и приврали, то не сильно. Eagle разогнался до восьмисот миль (предельное на такой высоте и при таком ветре значение). Но отставание от Blackjack не сократилось, а потихонечку росло. Ла Гардия испытал острый приступ бешеного отчаяния и сменил ракеты ближнего действия, которых, в общем, уже и не было, на дальнобойные AMRAAM.
Первая ракета не взорвалась вообще, голышом канув в море, вторая рванула в нескольких сотнях футов от пылающих сопел Ту-160.
Ла Гардия спокойно, как на компьютерном симуляторе, обошел сферу, в которой мог попасть под осколки. Но на этом ракетный потенциал Eagle иссяк. Собственная точка возврата маячила где-то рядом с кончиком носового обтекателя. И ас Томас Ла Гардия решительно ничего не мог сделать с безоружным наглецом, подло и жестоко унизившим его великую страну и коварно убившим его друга и напарника. В России экипажу Blackjack не удалось бы уйти далеко. Но бесславное завершение перехвата стало бы очередным, хотя и не таким заметным, поражением великой державы, не способной покарать обидчика с первого удара.
Яростные размышления мелькнули в голове Томми, как щетка дворника по ветровому стеклу, и тут же испарились. Ла Гардия коротко и сильно, тут же охрипнув, вскрикнул. Силуэт бомбардировщика перестал удаляться и вообще стал более заметным из-за редких искр, вылетавших откуда-то из-под правого крыла. Похоже, осколки последней ракеты все-таки зацепили «Лебедя».
Если бы Ла Гардия слышал переговоры экипажа «Юрия Дейнеко» и понимал бы русский, ему бы стало совсем хорошо.
— Экипаж, приготовиться к катапультированию.
— Валера, нормально. Вытянем.
— Без разговоров. Тут не танк и не братская могила. Дергаться не будем. Просто приготовиться. Паша, что с движками?
— Один накрылся, остальные пыхтят пока.
— Е... Ладно, прорвемся. Короче, предупреждать времени не будет, как выскочите, знайте — это я кнопочку нажал.
— Товарищ полковник, себе нажать не забудьте. Без вас там кисло в «Титаник» играть.
— Разговорчики.
— Виноват. Только не забудьте.
Впрочем, Томми и так видел, что Ту-160 сбавил скорость и слегка набрал высоту. Пилот улыбнулся и нежно погладил пальцем кнопку стрельбы. Шестиствольная пушка Volcano сохранила почти полный боезапас, около 900 снарядов, но распорядиться ими следовало наверняка. Особенно сейчас, когда нет необходимости торопиться.
Как оказалось, Ла Гардия ошибался. В наушниках щелкнуло, и раздался мужской голос с сильным славянским акцентом:
— Орел, вы приблизились к воздушному пространству Российской Федерации. Предлагаем немедленно изменить курс.
Томми кивнул и открыл огонь. Первая очередь скользнула выше зализанной спины бомбардировщика, который сманеврировал — так что вторая цепочка снарядов прошла над правым крылом.
— Орел, вы вторгаетесь в воздушное пространство России. Даю пять секунд на смену курса, потом открываю огонь.
Бортовой компьютер жалобно заныл, подтверждая, что F-15 стал чужой мишенью, а экран радара показал две стремительно приближающиеся со стороны Мурманска отметки.
Томми не обратил внимания на эти мелочи. Терять ему было, в общем-то, нечего: точку возврата Ла Гардия миновал. Во всех смыслах. Томми выпустил новую очередь. Она оказалась более удачной: по меньшей мере два снаряда выбили искры из хвостовой части фюзеляжа «Лебедя».
— Открываю огонь, — предупредил летчик русского истребителя.
И через секунды сразу две огненных трассы прошли впритирку к крыльям F-15.
— Маму твою имел, — сказал Ла Гардия с выражением и нажал на спуск.
На этот раз он не собирался снимать палец с кнопки — и не снял. Он успел заметить, что несколько снарядов угодили в левое крыло, которое сразу задымило, и в горб кабины сразу за остеклением. Упавший на фюзеляж Ту-160 отсвет яркой вспышки разбежался по сетке трещин, наброшенной на стекло. Но Томас Ла Гардия этого не увидел. Он сгорел в той самой вспышке, высеченной встречей российской ракеты с американским истребителем.
Двойка Су-27 с ревом прошла над падающими в море обломками и синхронно развернулась к берегу. Тот же голос осведомился:
— Ну что, герои, по вам тоже стрелять или так сядете?
— Да нет разницы, зема. У нас горючка на нуле, и мотор один остался.
— Блин. До земли дотянете?
— Постараемся. А керосинчику не подбросите?
— Летит уже керосинщик, потерпите. Вы там все живые?
— Ну, как бы да. В основном. Спасибо за встречу.
— Да ладно, разве это встреча. Все впереди.
— Е-мое, может, нам сразу в море булькнуть?
— Наоборот. Вы герои, парни.
— Ух, ты. Это в России, что ли? Или Мурманск отделился, наконец?
— Блин, болтуны эти стратеги. Летаете где-то сутки напролет, и не знаете ни хрена. Все, пацаны, кончилась Америка на нашей земле.
— Е... А поподробнее можно?
— Подробности письмом. Все, керосинщик идет. А мы почапали. Тут за вами еще желающие скачут, встретить надо. Raxim itegez , как говорится.
— О господи. Наши совсем победили, что ли?
— А мы никогда и не проигрывали. Покеда, земляки. С вас бутылка, завтра занесете.
— Да хоть ящик. Скажи только, кому.
— Rawil Asylgareev minem isemem. An'ladysyz my? 
— О господи. И тут уже они. Стоп. Асылгареев, ты, что ли?
— О, татары по-татарски понимать научились. Я, конечно. А ты кто?
— Охамел ты, лейтенант. Зайцева такого Валерия помнишь?
— Валерий Николаевич? Товарищ майор?! Это вы, что ли?
— Ага, только полковник. И в отставке.
— Вот ни хера себе отставка. А я теперь майор. Ч-черт, товарищ полковник, все, не успеваю. Утром переговорим, обязательно, ладно?
Они переговорили утром. Уже после того, как экипаж Зайцева благополучно принял полсотни тонн керосина, приземлился на ВПП североморской базы Североморск-3, вообще-то не предназначенной для приема стратегических бомбардировщиков, тем более таких истерзанных.
Выяснилось, что почти сразу после бомбежки Белого дома — и не исключено, что именно из-за этой бомбежки, — на сайте whitehouse.gov оказался общедоступен раздел «Документы особого контроля». Там среди нескольких малоинтересных законопроектов обнаружились планы «Свободная Россия» и «Духовное возрождение», предусматривавшие раздел и фактическую колонизацию России, которая в документах именовалась с русским акцентом — Ruccifl.
Еще до того, как документы стали достоянием мировых СМИ, Роман Борисов третий раз за день связался с Майклом Бьюкененом и потребовал объяснений.
Бьюкенен в тот момент был взбешен настолько, что без малого послал собеседника, сообщив тому, что ничего не знает ни о каких сайтах и документах.
Борисов, не меняя интонации, попросил ответа по существу.
Бьюкенен, одумавшись, попросил несколько минут для консультаций, по истечении которых сообщил временному российскому правителю, что вызвавшие его интерес документы являются либо фальсификацией, либо рабочими материалами, выложенными на официальный ресурс в результате чьего-то возмутительного самоуправства.
Борисов отметил, что между этими вариантами все-таки есть заметная разница, и попросил уточнить, какой из них представляется подлинным.
Бьюкенен затруднился с ответом, однако на всякий случай заверил, что сам эти бумаги никогда не видел и, безусловно, не учитывал при определении параметров взаимоотношений США и РФ.
Борисов не стал комментировать эту клятву, но сообщил, что обстоятельства требуют от него аннулирования договора о миротворческом участии Соединенных Штатов в разрешении внутренних конфликтов на территории Российской Федерации. В полном объеме и с сегодняшнего дня. На этом все, в принципе, и кончилось.

Глава восьмая

1

На Тайване-острове, или под Чарджоу,
Русскому с татарином все равно где жить —
Родина есть Родина! Лапти, эрготоу...
Так скроила матушка — и не перешить...
Хольм ван Зайчик 

КАЗАНЬ. 12 АВГУСТА

Митинг собрался на площади Свободы. Окрестные здания обвесили, как мишурой, прожекторами. Так что было светло почти как днем — только нервно и прохладно. Напротив оперного театра, под статуей Ленина, сбили огромный помост, на который набежала куча народу — но все равно меньше, чем тысячи людей, затопивших всю площадь и окрестные улицы, словно перекипевшая и вытекшая на плиту каша.
Такого площадь Свободы не помнила с начала 90-х, когда татарские националисты выстаивали здесь сутки напролет, выкрикивая «A-zat-lyk!» и время от времени перестукиваясь с милицейскими кордонами. Теперь народу было гораздо больше. Был он многонациональным, веселым и счастливым (при том, что многие присутствующие ушли с площади всего несколько часов назад, когда завершилось прощание с погибшими в налете казанцами) и шум создавал соответствующий, затихая лишь иногда, в начале речи особенно уважаемого оратора.
Наиболее уважаемого человека на помосте не было, но люди догадывались, что без его выступления не обойтись. За помостом установили здоровенный экран — явно, чтобы демонстрировать победительную речь Магдиева.
Когда Магдиев появился на помосте — невесть откуда и во плоти — народ взревел. Магдиев выждал полминуты, потом начал говорить. Говорил он о вещах очевидных и в последнее время активно обсасываемых всеми, кому не лень. Поэтому митинг воспринимал только отдельные фразы, то и дело срываясь в овации.
— Мы одержали беспрецедентную победу... Я хочу поблагодарить за это всех граждан... Спасибо, друзья... Raxmat, qaderle watandashlar... Мы выстояли, но складывать оружие рано... Тем более что наши возможности не исчерпаны — мы готовы адекватно отвечать на любые удары или, как принято теперь говорить, вызовы... Враг не сломлен, зато мы показали, что он уязвим, и главное — разоблачили его подлинные цели... У США только одна цель — уничтожить Россию в ее нынешнем виде... Начав с двух флангов: политического устройства и системы противовоздушной обороны... Почему именно так, объяснять не надо: все объясняют последние события... И у США только одна помеха — Татарстан, который бьется за всю Россию... Теперь подумайте, чем Америке помешала сугубо оборонительная система и почему Москва потакает тем, кто обрекает на смуту российский народ, а его защитников пытается убить — своими или чужими руками... К счастью, такой подход остался в прошлом... Есть очевидная истина: без России нет Татарстана, но и без Татарстана нет России!.. Это давно поняли в Казани... Это, к счастью, поняли и в Москве... Я предоставляю слово исполняющему обязанности президента Российской Федерации Борисову Роману Юрьевичу...
Публика онемела, вообразив, что на помост тем же чертиком, что и Магдиев, выскочит его вчерашний оппонент, а теперь, получается, союзник. Но Борисов не выскочил, а солидно появился на вспыхнувшем экране. Он переждал бурю аплодисментов и спокойно сказал: 
— Доброй ночи, Танбулат Каримович. Доброй ночи, дорогие жители Татарстана. Я очень рад возможности обратиться к вам напрямую. Последние события известны всем, я не буду на них останавливаться. Все достаточно неоднозначно, но один позитивный момент для меня, по крайней мере, безусловен. Нам удалось выйти на взаимопонимание с вами, с Татарстаном, по самому болезненному вопросу. И это дает нам шанс на диалог Москвы и Казани в интересах всех нас. В интересах России. Спасибо, друзья.
Теперь два слова о нашей позиции. С учетом новых обстоятельств мы потребовали объяснений у руководства Соединенных Штатов, но никакого вразумительного ответа до сих пор не получили. В этих условиях руководство Российской Федерации считает неоправданным продление миротворческого мандата для подразделений армии Соединенных Штатов, временно дислоцированных на территории России. Соответственно, все представители американских вооруженных сил, прибывавшие в Россию в соответствии с двусторонней договоренностью, должны покинуть страну в течение трех суток начиная с 21.00 сегодняшнего дня.
К нашему удивлению, президент Бьюкенен отнесся к этому предложению довольно нервно — несмотря на то что мы готовы оказать американским подразделениям техническую, юридическую и административную помощь, а также обсудить возможность компенсации возникших неудобств. В связи с этим я вынужден сообщить две вещи. Во-первых, наша позиция нашла однозначное понимание у мирового сообщества в лице Организации Объединенных Наций, а также, прошу отметить, Евросоюза. Во-вторых, Россия твердо намерена добиться выполнения своих законных требований. Используя для этого любые имеющиеся в нашем распоряжении средства, которые, отмечу, приведены в полную боевую готовность.
Мы, на минуточку, все-таки Россия. Великая держава с великим прошлым и великим будущим. И это будущее в наших, а не чужих руках. Тем, кто это забыл, мы напомним.
И последнее. Я с благодарностью принял приглашение президента Магдиева и собираюсь в ближайшее время прибыть в Казань, чтобы окончательно снять все проблемы, сохраняющиеся в наших взаимоотношениях. До встречи, друзья.

Овация отвлекла Иванькова, когда он совсем уже увлекся общением с зеленой молодежью. Приданная Неяпончику в подчинение спецгруппа не распущенного пока, но доживающего последние часы ополчения, топталась на крыльце Большого концертного зала, выстроенного ошую Ленина. Делать было решительно нечего, народному энтузиазму лучше не мешать, оставалось трепаться.
Иваньков занимался этим в воспитательных целях: чтобы группа сержантов и лейтенантов не думала, что последние полгода все было так однозначно. Сначала он рассказал, как практически одновременно бил морду татарским националам (много болтавшим о джихаде и шахидизме) и русским патриотам, почти организовавшим вполне себе террористический Единый народный фронт. Потом, переждав ураган, завершивший выступление Борисова, по особой просьбе молодежи в лицах изложил ставшую легендой историю о том, как 20 июня, в однодневную войну Москвы и Казани, оказался главным татарским поединщиком, фактически Челубеем:
— В других районах, короче, уже гасилово идет, из танков садят и «Грады» подкатывают, а мы сидим друг напротив друга и очком играем. Мне надоело, я кричу: э, черти, че, по-пацански нереально побазарить, совсем жим-жим без стволов и БТР? Дятел там какой-то возбухнул, начал там: че ты сказал, типа, повтори, все такое. Детсад, короче. Ну, я выхожу в чисто поле, не спеша так. Говорю: иди сюда, мужчина. Он вышел, бугай, блин, сразу мне с ноги в челюсть. Ну, я ему ножку немножко сломал. Тут с его стороны остальные полезли, наши навстречу — и все без оружия, что характерно. Веселуха. Зато на остальных участках потери, а у нас как сводка из воскресного кабака: черепно-мозговые, переломы да ушибы. У меня мениск чуть в ботинок не упал, но вот, жив, здоров, и, короче... Так, вон там что за дятел стоит?
— Где? — не понял лейтенант Еремеев, заместитель командира отряда.
— Лейтенант, хрена ли вообще мышей не ловим? Вон, чувак рыжий стоит, с банкой в руках. Джин-тоник, что ли, держит. Это нормально, что ли?
— А что шариат уже, что ли?
— Лейтенант, у нас пока не шариат. Просто этот орел уже полчаса банку держит и ни разу к ней не прикладывался. А банка открытая. И рядом, чтоб вы знали, ни один магазин не пашет. Проверить, живо.
Два сержанта подошли к рыжему парню, увлеченно слушавшему ораторов рядом с дальней от милиционеров колонны. Беседа у них, похоже, не сложилась, так что Иваньков, ругнувшись, двинулся на помощь:
— Старший лейтенант Иваньков, главштаб ополчения. Документики ваши можно?
— Да ради бога, — покладисто сообщил рыжий, переложил банку в левую руку и извлек из кармана паспорт.
Иваньков, бегло просмотрев его, поинтересовался:
— Вадим Геннадьевич, а вы всегда с собой паспорт носите?
Рыжий заулыбался:
— Нормально. Не носишь — подозрительный тип, в кутузку забирают. Носишь — совсем, значит, подозрительный. Всегда ношу, товарищ старший лейтенант.
— Похвально. Очень похвально. А живете где сейчас?
— Там написано, — спокойно ответил Вадим Геннадьевич.
— Ну, тут написано: «Чистопольская, 19». А этот дом разбомбили.
— Щас. Ни фига не разбомбили. Дальше в сторону Амирхана — там да, пара домов в хлам. А наш, слава богу, стоит.
— А. Ну, извините, ошибся. А вы джин-тоник любите, да?
— Ну, как... Да, в принципе. Нельзя?
— Да нет, можно. А баночку разрешите посмотреть?
— Зачем? — опасливо спросил рыжий и даже попытался отодвинуться, но толпа за его спиной не пустила.
— Ну, вдруг я банки собираю, а такой нет. Или вдруг вы шахид, а в банке бомба, и вы взорвать хотите — Магдиева там, еще кого-нибудь.
— Ну что вы. Разве шахиды вот такими бывают?
— Они всякими бывают. И рыжими, и блондинами. Плохо вы шахидов знаете.
Леонид Рыбак, известный своим иерусалимским соседям под фамилией бен-Цви, а сослуживцам по армейскому спецназу под кличкой Книжник (за способность голыми руками разорвать пополам трехсотстраничную книгу, правда, в мягкой обложке), по данному поводу мог аргументированно возразить лупоглазому и оттого, видимо, такому прозорливому старлею. Но лишь пожал плечами и поднес банку к губам.
Лупоглазый не отстал. Протянув руку, сказал мягко, но настойчиво:
— Баночку вашу можно?
— Да ради бога, — снова сказал Леонид, кинулся плечом назад, стараясь втиснуться поглубже в толпу, — и одновременно швырнул банку под ноги ментам.
О столь бездарной концовке операции по ликвидации Магдиева, которая готовилась три месяца, капитан бен-Цви не успел даже пожалеть. Менты оказались неожиданно проворными и открыли огонь из автоматов до того, как банка ударилась о землю и разорвала на куски старшего лейтенанта и обоих сержантов, а семерых участников митинга посекла мелкими, но гнусными осколками.

Примерно в эту секунду капитан Закирзянов, пробормотав что-то невнятное, съехал на обочину и остановил машину.
Наташа и Андрей, тихо сидевшие на заднем сиденье, тревожно спросили в один голос:
— Марсель, что случилось?
— Щас. Щас. Уф, все. Руки... И вот здесь, под горлом... Словно схватил кто-то, — недоуменно объяснил Закирзянов.
Он не стал уточнять, что точно от такого же ощущения — от чувства, что умирает, — проснулся прошлой ночью, когда началась бомбежка и взрыв разнес квартиру Абрамовых. Наташа, сестра и единственная на этом свете родственница Клавы, и так непрерывно плакала всю дорогу от Чистополя.
Немного посидев и убедившись, что руки снова слушаются, а сердце бьется, Марсель тронулся с места и продолжил путь.

Оплату всех похорон взял на себя Кабмин, но хлопот с оформлением бумаг — хоть отбавляй. Так что Наташе и Андрею необходимо поторопиться.

Летфуллин ничего не почувствовал. Он спал как убитый после не слишком затяжного, но изматывающего доведения до кондиции текстов, появившихся позднее на вскрытом сайте Белого дома.

А Гильфанов впервые узнал о чрезвычайном происшествии такого масштаба позже остальных. Он собирался остаться на митинге, но за полчаса до начала вдруг почувствовал, что прямо сейчас просто упадет и уже неважно, уснет или умрет на месте. Попросил отвезти его домой, вошел в квартиру не включая света и направился было к себе в комнату, чтобы рухнуть лицом в подушку. Но на полпути почему-то остановился и зашел в комнату отца. Все там было как обычно. Гильфанов сделал два нерешительных шага, сел на край кушетки, на которой лежал отец, и несколько секунд сидел, глядя в пол, на котором валялась зеленая бутылка из-под стеклоочистителя. Потом повернул голову.
— Ati, — сказал Гильфанов, глядя в худую спину, обтянутую румынской клетчатой рубашкой.
Ильдар подарил эту рубашку почти не пившему тогда отцу на вторую в своей жизни зарплату — на первую купил маме крем «Пани Валевска». Последние два года отец ничего кроме этой рубашки и пары футболок примерно тех же времен не носил, а новые вещи, купленные сыном на текущем историческом этапе, немедленно и с каким-то вызовом пропивал.
Ильдар медленно протянул руку и положил ее отцу на спину. Спина под рубашкой была твердая, прохладная и совершенно мертвая.
Гильфанов отнял руку, отвернулся и неумело заплакал.

2

Дома Журка отогнул зажимы на жестяных угольничках и вставил Ромкину фотографию. Она подошла почти точно, только сбоку пришлось чуть-чуть подрезать.
Владислав Крапивин

КАЗАНЬ. 14 АВГУСТА

С планерки я вышел в самом растрепанном настроении. Долгов давно вел себя неортодоксально — видимо, терзался сложными чувствами по поводу того, что он главный редактор, а дальше своего кабинета не бывает, а я зам, и от Магдиева не вылезаю, и всем, кому надо, это известно. Но я же не подсиживанием начальства у Магдиева занимался, и вообще, тамошние мои дела к газетным никакого отношения не имели. А все, что касается газеты, я делал нормально и в срок.
Судя по планерке, этого было мало. Или наоборот. Долгов всю дорогу и без особого повода отпускал всякие реплики явно в мой адрес, сообщая то об «особо информированных наших представителях», то о том, что «мы сами вот в этом примерно составе можем политику не только Татарстана, но и России со Вселенной определить — легко».
Я терпел, потом мягко попросил уточнить, о чем, собственно, речь.
Народ притих, потупив глаза. А Долгов заулыбался и сказал:
— Да нет, Айрат, это я так, вообще. И после демонстративно, я считаю, принялся блокировать все мои идеи.
Я предложил сделать подборку про жителей погибшего дома.
Долгов сказал, что это уже всем известно и нечего нам с телевидением соревноваться.
Я сказал, что неплохо бы покопаться в экипажах бомбардировщиков, грохнувших Савватеевку и Белый дом.
Долгов сообщил, что это может повредить интересам национальной безопасности.
Я, кажется, физически опух и, поразмыслив, решил выбрать — для проверки — совсем нейтральную тему. В начале недели странно погиб управляющий банком «Казкоминвест» Гаяз Замалетдинов: у его машины заклинило двигатель на повороте загородной трассы, и Audi клубком укатился в захламленный овраг. Банкир был не из первого ряда, но все равно известный, к тому же разок опубликовал у нас какую-никакую, а статью. Но когда я предложил сделать подробный отчетик про это, Долгов сообщил, что мы все-таки не желтая пресса и не хватало еще про ДТП писать.
Тут я заткнулся, так и не озвучив еще одной идеи — выяснить, что случилось с городским сумасшедшим Расимом Ибрагимовым, с подачи которого Конституционный суд признал ничтожным «большой договор» между Казанью и Москвой. Было у меня подозрение, что не по своей воле он перестал доставать суды и редакции новыми идеями. Но высказывать подозрения не стал, потому что смысла не увидел. Вместо этого я решил выяснить с любимым шефом отношения без лишних ушей.
И тут Долгов неожиданно предложил мне сделать текст на открытие номера — про то, как и чем Казань встретит Борисова.
Тема идиотская, но я согласился, потому что иначе вообще получились бы скандал и неприличность.
Долгов сказал «Вот и чудно», завершил планерку и сбежал по неотложным делам раньше, чем я припер его в ближайшем углу наболевшими вопросами.
В итоге нелюбимое мною, но необходимое разбиралово пришлось отложить на потом. А пока следовало сесть и подумать, чем Казань встретит Борисова.
Все варианты представлялись банальными, а самый банальный был связан с Магдиевым. Но что-то меня в этой простоте зацепило. Видимо, то, понял я, что Магдиев и Борисов — ровесники. Это обстоятельство само по себе полная фигня — каждый человек кому-нибудь ровесник, — но оно поддавалось довольно красивой раскрутке. Я немного помозговал и решил, что на логическом уровне давить на равноудаленность национальных лидеров от дат рождения довольно глупо. Зато эмоциональный обыгрыш вполне уместен — эмоции не бывают умными по определению.
Я вяло обдумал несколько вариантов и решил остановиться на самом примитивном и классическом — фотографии. Идеальным было бы поставить снимок, на котором Магдиев с Борисовым стояли бы рука об руку, аки рабочий с колхозницей, и зафигачить текст про то, что принадлежность к одному поколению заставляет забыть про такие мелочи, как война, мор и глад. Или, напротив: фото, на котором российский и татарстанский руководители взирали бы друг на друга сычами, сопроводить развернутыми размышлениями о том, что сверстники могут конфликтовать, и довольно серьезно, по принципиальным поводам, но все равно останутся детьми одного времени, которых сближает общее детство, общая музыка и общие дискотеки (или как они там назывались лет сорок назад?).
Увы, совместных снимков Борисова и Магдиева не существовало: встречаться президенту Татарстана и лидеру правых не доводилось — сначала не срослось, потом тем более. Значит, надо подыскивать снимки наших героев, чтобы поставить их встык. А лучше коллаж. Магдиева в нашем архиве полно всякого. С Борисовым было хуже. В Татарстан он приехать по ходу своей не короткой и замысловатой карьеры так и не сподобился — потому в редакционном архиве отсутствовал (если не считать нескольких полупарадных портретов из фотохроники ТАСС, сделанных, понятно, в абсолютно тассовском, а потому малоинтересном здесь и сейчас стиле).
Пришлось лезть в Интернет.
Сперва я пошарил по фотогалерее официального кремлевского сайта. Но там царил все тот же ТАСС. Я приуныл: не хотелось рыться в миллионах ссылок, которые с готовностью выбросит любая поисковая система по запросу «фото Борисов». Тем более что девяносто процентов этих ссылок пришлись бы все на тот же отчаянный официоз.
Тут я вспомнил, что «правые» — в основе своей ребята продвинутые и эксгибиционные, и наверняка Борисов в бытность главой оппозиции держал стандартный сайт с нестандартной фотогалереей, который, возможно, не закрыл с переходом в новый статус.
Быстро удалось выяснить, что основной сайт borisov.right.ru таки закрылся, и два из трех его зеркал тоже. Третье почему-то продолжало висеть на североамериканском сервере — забытое и пыльное (последнее обновление случилось в прошлом марте, за неделю до ухода Роман Юрьича в вице-премьеры). И фотогалерея на нем была цела, к тому же полностью отвечала моим ожиданиям. Имелись: Борисов в проруби (в честь Крещения), Борисов в бурке и с кинжалом (в честь очередного предвыборного визита на Кавказ), Борисов с соратниками (оптом и в розницу), Борисов на велосипеде и даже в прыгающих сапогах-скороходах уфимской конструкции.
Все это было занимательно и наполняло душу сочувствием к политикам, которым нет преград ни в одной стихии, но слабо отвечало моим не слишком требовательным запросам. Потому что Магдиев публичным политиком не был сроду, а маршрут комсомол — ТЭК — правительство — президентство редко проходит мимо камер, фиксирующих дурачества. Просто забавных фоток, на которых Танчик смотрел сычом или верблюдом (через верхнюю губу), было полно, но убедительной пары к ним борисовские фотографы почему-то не подобрали. А с раскованностью, которую Роман Юрьич демонстрировал до сих пор, Танбулат Каримович покончил, похоже, еще в беззаботной юности.
Тут я вспомнил детский снимок Магдиева из написанной к его сорокапятилетию книжки «Шаги по родной земле» — будущий президент Татарстана летел на раздолбанном велосипеде по аутентичной улице Лениногорска. На крайняк можно поставить это фото, а рядышком — менее раритетного Борисова на велосипеде тож. Текстовка под стык придумывалась без проблем. Но красоты и совершенства в таком решении не было. Даже в нынешнем настроении мириться с этим я не мог, потому решил поискать велосипедный вариант Борисова, менее контрастирующий с изображением его далекого татарского ровесника. И почти сразу рявкнул:
— Есть!
Это был не велосипедный снимок. Это был фрагмент групповой, судя по всему, фотографии, которых полно было и у меня со времен пионер лагерного детства: двенадцатилетний примерно Роман Юрьевич Борисов, слегка размытый из-за сильного увеличения при кадрировании, но вполне узнаваемый, стоял весь такой летний, в куцых шортах и футболке с мордой львенка из фильма (зато при пионерском галстуке) и беззаботно смеялся. Удача пряталась не во львенке и даже не в шортах, прости господи, а в руке, обнимавшей пионера Борисова за плечо. Очень похожий снимок я видел в «Шагах по родной земле». Одна из фотографий Магдиева там почти такая же, пионерлагерная: юный Танбулат стоял в обнимочку с невидимым приятелем и улыбался.
Бравурно бормоча, я выбрался из-за стола и полез на полку за магдиевской книгой. На законном месте ее, как всегда, не оказалось: она спряталась под стопкой старых исписанных ежедневников, которые я никак не мог решиться выкинуть и под которые я точно ничего и никогда не клал. На такие парадоксы я давно привык не отвлекаться, потому решительно выдернул книжку на волю и шагнул к столу, на ходу раскрывая подарочное издание.
Шаг по родной земле мне удался не слишком: едва найдя нужную страницу, я застыл, так и не достигнув кресла и лихорадочно соображая, что же такое происходит на белом свете. Помотал головой, добрался до кресла, сделал вдох-выдох и аккуратно глянул сначала в книгу, потом на экран. Потом поднес книгу к экрану.
Ничего не изменилось. На одном снимке, подписанном «Летний лагерь, Евпатория, 1974 год», смеялся тощий светловолосый мальчик в футболке с рисунком львенка, рукава и подол которой оторочены темной полоской — видимо, красной или синей. Левая рука срезана краем снимка, который срезал и того, кто клетчатой рукой обнимал приятеля за плечи. На другой фотографии, с пояснением «Отдых у моря: пионерлагерь «Юный ленинец», 1974 год», улыбался крепкий темноволосый мальчик в клетчатой ковбойке и мешковатых штанах (и в пионерском галстуке — куда уж в «Юном ленинце» без него). Правая рука у него была срезана при кадрировании снимка, но обнимавшую его руку с рукавчиком футболки, отчеркнутой неширокой тесьмой, ретушер не тронул. И правильно сделал.
Ни один нормальный человек не додумался бы приложить друг к другу снимки двух абсолютно чуждых, даже враждебных людей, чтобы обнаружить, что Роман Борисов и Танбулат Магдиев были не только ровесниками и не только известными всему миру недоброжелателями, умудрившимися так ни разу в жизни и не пообщаться. Они были приятелями — а судя по снимку, и друзьями — с почти сорокалетним стажем. И если подумать, стаж все это время мог и не прерываться.

3

Тут Волк Ларсев снова показал свою чудовищную силу.
Джек Лондон

КАЗАНЬ. 14 АВГУСТА

— Я тебе честно сказать хочу. Долгов мне уже вот где. Вечно жопой крутит. И нашим, и вашим, — горячо сообщил Магдиев, вдруг принявший близко к сердцу мою неосторожную жалобу на жизнь.
— Не, ну что значит «вечно»? — сказал я, малость опешив и пытаясь быстро подобрать нужные слова.
— Опять же, достали эти shimbalar , а тут есть возможность толкового человека поставить на толковое место. Тебе самому не надоело в эти подсвисты играть? Неинтересная же газета.
Я дернул плечом и набрал в легкие воздуха. Там этот воздух и сгинул: Магдиева было не остановить.
— Неинтересная, я тебе говорю. Авторы сильные, идеи вроде ничего. А получается тоска. И знаешь, почему? Потому что не родной человек делает. Я так считаю: если ты живешь в Казани, делай казанскую газету. Если в Москве — московскую. Но тут странно получается. Если ты в Москве продвигаешь казанские новости и казанские взгляды, ты будешь выглядеть, tege, как дурак. Зато в Казани можно хоть московские, хоть тель-авивские, хоть вашингтонские взгляды двигать. Я и не спорю, ты знаешь, я в этом плане за полную свободу. Но ведь должна быть и татарская правда. И кто ее должен нести? Русский, что ли? Или немец? Татарин должен. Не хочешь на место Долгова — без проблем. Свою газету издавай. Нормальную. Дела-то интересные только начинаются. Как тебе идея?
— Знаете, Танбулат Каримович, — сказал я, подумав. — Я сейчас скажу, как. Только издалека, ладно? Я еще совсем зеленый был. В смысле, молодой. И меня пригласил один средненький такой начальник из МВЭС. Может, вы его даже знаете, а может, и нет — он потом делся куда-то, еще до министерства. Вот, пригласил он меня вечером для беседы по очень важному поводу, касающемуся национальных интересов республики. Я, с одной стороны, дурак еще был, с другой — все равно осторожный. Попытался выспросить поподробнее. Он там буквально за полминуты меня загрузил, как бульдозер телегами, про то, что типа есть такой клуб национально мыслящих чиновников и предпринимателей, заинтересованных в том, чтобы татары не жрали друг друга с этим самым, а продвигали — ну, типа как евреи или кавказцы. Тогда всякие национальные моменты были модными и актуальными, а я всегда остро это дело чувствовал. А с другой стороны, решил, что клуб может стать хорошей темой, в случае чего. С Долговым посоветовался. Тот прихерел, пожал плечами и сказал: «Хочешь, на хер его пошли, хочешь — езжай». Я поехал. Этот дятел адрес дал на парке Горького, в высотке, где сейчас внизу магазин «Меридиан». Я приперся, думаю, там сидят банкиры и вице-премьеры, толстые, в сумраке и с сигарами, и решают, как им с помощью контрабанды мазута в Прибалтику побольше суверенитета проглотить. А там однокомнатная квартира без мебели — диван, кресло, телефонный аппарат на полу, и орел этот ходит. Потом тык-мык — минут пятнадцать разговор дебильный был: я его вежливо про клуб да про планы, он все за жизнь и про то, как важно нам, представителям великого, но несчастного народа, друг друга поддерживать под натиском marjalar и shimbalar, как вот я похож на честного человека и как у меня глаза блестят. Вот так посидели, он чаю налил, гадостного такого — я ж не пью, — и я все не врублюсь, чего он вола вертит. Спрашиваю, а чего клуб-то? Он понес, что сегодня не получилось, да надо посоветоваться, да давай попозже. Я говорю: ну до свидания тогда. А он обрадовался, вскочил, руку жмет, пока, говорит.
— Айрат, dustym , прости душевно, но зачем мне такой интересный рассказ?
— Щас, Танбулат Каримович. В общем, так я и не понял, что за клуб такой неуловимый, как мститель, был. С Долговым на следующий день непонятками поделился. Он высказался вроде того, что вас, татар, умом понять — это похлеще чем русских. Дятла того я потом видел пару раз, и он как-то все бочком мимо меня и на прямые вопросы про клуб бледно улыбается и ускользает. Потом выяснилось, что из министерства поперли. За что, никто толком не объяснял, только рожи корчили — типа, а как же его не попереть-то. И вот только недавно я боевик какой-то смотрел, там эпизод про пидоров. И я вдруг это дело с клубом вспомнил, и дошло до меня. Дятел этот просто пидор был и меня зазывал типа на свидание. И был уверен, что я либо сразу все понял, либо пойму по ходу, и все у него получится. А получилось наоборот — видать, он всосал, что не срастается — не знаю уж, почему. У этих свои секреты.
— Ты вот так shypyrtykyna на Долгова, что ли, выходишь? — спросил Магдиев.
— Не-а, — почти торжествующе сказал я: похоже, о'генриевски неожиданный финт логики следовало признать вполне удачным: собеседник явно не допирал, к чему я веду. Любил я такие моменты в разговоре. — Я, Танбулат Каримович, потом начал вспоминать все разговоры о национальной гордости татар и о том, что мы должны быть вместе плечом к плечу, — а с разными людьми на эту тему болтать пришлось. И понял, что большей частью этих чуваков не плечо, а задница интересовала. И национальный вопрос почесать для них — как для нормального человека у девушки время спросить. Так что, извините...
— Стоп. Сам извини, dustym. Я правильно понял, ты меня пидором назвал? — вполголоса спросил Магдиев.
Завелся, подумал я с удовольствием, и начал:
— Да нет...
В голове вспыхнуло, а выше колен стало неудобно. Перед глазами мелькнули шторы и почему-то рабочий стол Магдиева, стоявший в дальнему углу. И сразу тупо стукнуло по затылку и крестцу.
Через пару секунд я сообразил, что лежу на полу в двух метрах от переговорного стола. Опрокинутый стул обозначает середину расстояния, отделяющего мое нынешнее местоположение от предыдущего, а Магдиев застыл в той же позе, из которой двинул мне в челюсть, — навалился грудью на стол и тяжело смотрит на мои попытки найти ноги и способ их использовать.
Когда я наконец сел и принялся неумело соображать, что случилось и что теперь делать, Магдиев заговорил:
— Вы, kocheklar , совсем нюх потеряли. Не соображаете, с кем говорите и что говорите. Пиздюк ты тупой, журналист. Я к тебе, tege, как к родному, а ты меня с пидором сравниваешь. Видеть тебя не хочу. Пшел вон.
Голова казалась повернутой градусов на тридцать влево, и мучительно хотелось немного поразмышлять над тем, почему я вижу то, что впереди, а не то, что сбоку. Тем не менее я мог бы много чем ответить. Сказать, что Магдиев сам пиздюк, раз не может человека дослушать, и швырнуть ему в лицо снимок, где он с Борисовым обжимается. Докопаться до фразы про родного — типа, ладно хоть милым или противным не назвал. Попытаться въехать Магдиеву в глаз или просто запустить в него стулом. Плюнуть в рожу.
Ничего не вышло. Говорить я временно не мог — во всяком случае, не ощущал себя готовым к этому. Контрудар был вообще утопией круче кампанелловской — подняться я сумел, но сейчас даже себе в живот кулаком не попал бы: удар у Магдиева поставлен со времен работы председателем колхоза «Урняк» Альметьевского района. Его в свое время еле от суда отмазали за искалеченного комбайнера, ударившегося в запой в разгар уборочной. Плюнуть тоже не получилось — губы распухли и онемели. Поэтому я просто махнул рукой, развернулся и поплелся к раскрывшейся двери, в которой застыл офигевший охранник.
Этот взмах стал прощальным. Больше я Танбулата Магдиева не видел.

4

В этом мире у Аллаха
Много разных вкусных яств,
Не сравниться им, однако,
С чаем, главным из лекарств.
Столько ценных и целебных
Свойств не сыщешь у других —
В сытых превратит голодных,
В юных — старых и больных. 
Татарский байт

КАЗАНЬ. 14 АВГУСТА

Гильфанов Летфуллину сначала просто не поверил. Он знал, что Айрат — парень хоть и трепливый, но в серьезных вопросах к мистификациям не склонный. После телефонного разговора Ильдар решил, что Летфуллин либо тайный торчок, перепутавший дозу, либо он скоропостижно свихнулся на почве общего переутомления. Вариант, согласно которому отважного журналиста всерьез захватили бандюки, а то и диверсанты, московские или вашингтонские, и держат прикованным к батарее в его собственном кабинете, не проходил — Летфуллин в ходе бравого рассказа о том, как получил от Булкина в пятак и был отправлен на три советских, не употребил кодовое сочетание «субботний вечер» даже после того, как Ильдар дважды подкинул наводящие вопросы — на случай, если газетчик от волнения позабыл все на свете, а злодеи, предположительно окружившие его, слушают беседу с бритвами в руках.
В любом случае, Гильфанов решил немедленно приехать в редакцию. Удолбанный или сумасшедший Летфуллин был не бесполезен, а опасен, так что необходимо срочно поставить товарищу диагноз.
Сделать это оказалось невероятно легко: гематома челюсти (которую привыкающий, похоже, к легким увечьям страдалец аккуратно протирал смоченным бадягой платочком) и сплин на грани истерики и депрессии. Гильфанова это даже успокоило. Он, пока шел по редакции, испугался, что у заместителя редактора, по меньшей мере, полголовы снесено — обычно шустрые и довольно важные корреспонденты и тем более техперсонал на сей раз имели вид задумчивый, если не запуганный, что категорически не соответствовало общему победному настрою, царившему по всему Татарстану.
В ходе беседы с Айратом стало понятно, что редакцию сплющил негромкий, но очевидный и принципиальный антагонизм Долгова и Летфуллина — штука, выглядящая почти невероятной для людей, знакомых с историей «Нашего всего» и характерами его руководителей, но, если вдуматься, совсем не удивительная.
Однако заботили Гильфанова совершенно не эти забавные обстоятельства, а необходимость сохранить сострадательную невозмутимость и как-то поддерживать беседу с разобиженным Летфуллиным. Магдиевское рукомашество его не слишком впечатлило — разве что с учетом почти отеческого отношения президента к журналисту. А вот когда Айрат перешел к замечательному фотографическому открытию и принялся демонстрировать сначала отдельные распечатки юных Магдиева и Борисова, потом сведенный и в этом виде безоговорочно убойный кадр, Гильфанов почувствовал, что немного переусердствовал с превращением лица в камень — теперь его просто переклинило, а усы встали дыбом.
К счастью, в этот момент Айрат снова вспомнил про челюсть и похромал мочить платок мутноватой жидкостью из стоявшего на подоконнике бутылька, бормоча: «Буду молодой, красивый, а то жену только пугать, детей...»
Ильдар воспользовался паузой, чтобы отвернуться, сделать несколько энергичных гримас и рукой размазать лицо по черепу — дабы снять болезненный уже спазм.
Помогло. Печальную повесть о стукнутом журналисте он дослушал уже вполне раскованно и естественно, с сочувствием покивал, пообещал, несмотря на протесты Айрата, поговорить с Магдиевым. А когда Летфуллин высказал отношение к этому намерению, попросил все-таки сразу Танбулата Каримовича, если тот вдруг пойдет на контакт и, допустим, извинится, в далекие края не посылать.
— Я посылать не буду, я табуреткой сразу ебну, — весело пообещал Летфуллин.
— Айрат Идрисович, я вас умоляю, — сказал Гильфанов, произнес еще несколько утешительных фраз, выпросил совместный снимок счастливых президентов и, пожав Летфуллину руку, направился к двери. Там остановился и сказал: — А, забыл совсем. Как вы теперь с Долговым-то будете?
— Никак. Заявление я ему отнес, он не подписывает. Две недели поработаю еще, если не передумаю, то уйду просто так. Неявочным порядком.
— А куда?
— Инструктором, конечно.
— То есть?
— Ну, к Жаудату, в охрану магдиевскую. Буду у них почетный спарринг-партнер президента. Мальчик для битья. Употреблять по вторникам вместо груши.
Гильфанов вздохнул и покачал головой.
Летфуллин помахал в воздухе влажным платочком, остужая, и снова приложил его к челюсти. Бадяга творила чудеса. Впрочем, и Магдиев был вполне милосерден. Айрата миновало даже сотрясение мозга. По крайней мере, в своем жизнеописании о тошноте он не упомянул.
— Может, помочь чем? — спросил Гильфанов, особенно ни на что хорошее не надеясь.
— Спасибо, мне сегодня уже помогли, — сказал Летфуллин. Гильфанов смотрел на него. Летфуллин отвел глаза и сказал: — Ну, извините. Не прав.
— Да ладно, понимаю. Это я прилип. Айрат Идрисович, а вы кому-нибудь еще снимок этот ваш показывали?
— Не-а. Долгову — как-то не сложилось, Магдиеву — не успел. Вам только. Теперь вы типа меня убьете, да?
— Лечитесь, Айрат Идрисович, — мягко сказал Ильдар и приоткрыл дверь. 
— Спасибо. Только вы, пожалуйста, Магдиеву скажите, что это ему пора лечиться. Мне по морде не впервой получать, но с такой манерой общения он быстро ответку получит. Пора дедушке на транквилизаторы садиться.
— Подумаем, — неопределенно пообещал Гильфанов и поднял руку, прощаясь. Главного он Летфуллину не сказал и на всякий случай немножко помедлил, прежде чем выйти из кабинета.
Летфуллин ожидания оправдал:
— Ильдар Саматович, в порядке совета. Я не хочу мстительным быть. Как считаете, чего будет, если я этот снимок опубликую? Отомстил, получится?
— Знаете, Айрат, я теперь вам и советовать ничего не могу. На ваше усмотрение, абсолютно.
— У меня усмотрение всё вбок съехало. Не знаю я, блин. Сейчас публиковать — получится, я Магдиеву подляну делаю, а к Долгову, наоборот, типа подмазываюсь — что мы, получается, одной крови. Тьфу, зараза. В другую газету отдавать вообще западло. Ладно, подумаю пока.
— На ваше усмотрение, — повторил Ильдар, попрощался последний раз и ушел.
Едва выйдя на Баумана, он позвонил из ближайшего автомата (сотовую связь в центре еще не восстановили) в Кремль и договорился о срочной встрече. Потом побежал к машине, скомандовал: «В комитет, потом сразу в Кремль».
В комитете он был ровно семь минут. Ровно столько, сколько нужно, чтобы добежать до кабинета. Запереться. Достать из верхнего ящика стола и сунуть в карман плоскую упаковку аспирина. Потом извлечь из того же ящика подарочный футляр с золотым «паркером» и сменными капсулами, вытащить из корпуса ручки чернильный баллончик и очень аккуратно поместить на освободившееся место другой, отличавшийся от подобных ему лишь тонкой зеленой полоской на тупом конце. Потом выскочить из кабинета и ссыпаться по лестнице мимо отдавшего честь дежурного офицера.
Магдиев встретил Гильфанова как родного. Ничего иного Ильдар и не ожидал: всеобщая эйфория от победы особенно сильно била по мозгам верховному главнокомандованию, и никто лучше главковерха не понимал роли скромного полковника в спектакле, которым открыл и закрыл сезон театр военных и попутных действий.
Но чувствовался в энтузиазме президента некоторый перебор, словно он очень старался выдержать планку и при этом натуги не показать.
Уловивший такую тонкость Гильфанов лишний раз убедился в правдивости рассказа Летфуллина. Магдиева все-таки крепко зацепила эта история, и, похоже, подъедала его совесть — та самая, из гайдаровского рассказа, из-за которой Нина заплакать могла, а лидеру победившей республики было впадлу. Тем более клиническим выглядел случай.
Гильфанов сообразил, что всякий, кто заинтересуется теплым прощанием президента со своим доверенным борзописцем, получит в челюсть — и не факт, что рукой. С другой стороны, менее прямолинейный подход мог заставить Магдиева постепенно рассиропиться, облегчить душу рассказом об избиении трепливых балбесов, а потом, как знать, и о чем-нибудь более интимном. Например, о какой-нибудь старой фотографии и грядущей встрече столь же старых друзей.
Поэтому Ильдар вывернул наизнанку торопливо составленный по пути в Кремль план беседы и начал с того, чем предполагал закончить:
— Танбулат Каримович, такое дело. Отпроситься я у вас хочу.
— В смысле?
— В смысле, я устал, я ухожу. На пенсию пора. Рыбу ловить и облепиху собирать.
— Isanmesez, min seznen apaen, — растерянно сказал Магдиев. — Это шутка, надеюсь, Ильдар?
Ильдар виновато вздохнул. Принялся объяснять, что на самом деле его работа растратила смысл. Последние годы комитет существовал де-факто независимо от Москвы, а сам Гильфанов последние годы действовал независимо от комитета. И в том, и в другом случае формально оставались поводы и возможности для возвращения, так сказать, в исходное русло. Но на самом деле это было бы довольно маразматическим мероприятием — по множеству причин. Так что, Танбулат Каримович, как офицер ФСБ я просто не существую, как офицер КГБ исчерпал себя — и, пожалуй, чуть пораньше КГБ, который, если я правильно понимаю, будет тихонечко слит — и не с ФСБ, а как картофельный отвар — на землю или куда там отвар сливают. Я понимаю, упредил он возражение Магдиева, что на одном комитете свет клином не сошелся — тем более с учетом последних обстоятельств. Но я, честное слово, подорвался, довольно серьезно. Надо отдохнуть. Хотя бы месяц-другой. Потом отец, вы знаете...
Магдиев согласился с этой логикой удивительно быстро. Конечно, он задал десяток вопросов. Некоторые из них Гильфанова почти растрогали — например, Танчик всерьез озаботился безопасностью полковника, а когда тот заверил, что будет ходить только по безопасным местам и только с каской на голове, поинтересовался, а как с финансами.
Ни нажимать на собеседника, ни тем более угрожать или просто предостерегать от возможных негативных последствий расставания Магдиев не стал.
Гильфанов заподозрил даже, что Магдиев по привычке всех победивших вождей приготовился радикально почистить свое окружение. Чтобы, значит, через год-другой ни одна тварь не посмела или просто не смогла бы физически вспомнить, как мы с товарищем богом вместе принимали решительный план действий.
Но нет, похоже, Булкин искренне переживал скорое расставание с собратом по оружию и не протестовал лишь из уважения к убеждениям и выпестованной позиции собрата, к тому же сделавшего свое дело.
Не сказать, что из-за этого Гильфанов засбоил и задумался над тем, стоит ли реализовывать свой план. Сделать это было необходимо — но лишь убедившись, что цепочка, выстроенная полковником в последние полтора часа, не является метастазом его воспаленного и распухшего воображения.
Ильдар быстро убедился, что все было правдой, — как и ожидалось, подталкивать Танчика почти не пришлось. Тот сам заговорил о грядущем визите Борисова. В том смысле, что подготовка к нему уже вымотала и Жаудата со всеми присными, и аппарат, не говоря уже о ментах и прочем малоценном расходном материале. Но это дело житейское, и Гильфанов может отдыхать с чистой совестью и холодной головой.
Гильфанов, не пережимая, поинтересовался, а что поделывает противная сторона.
— Да так, тоже землю роет — псов своих прислали, сорок человек, страшное дело, прочесывают Казань и Кремль, Алла бирса, ханскую казну найдут. Шаймиев говорит, когда Путин и тем более Ельцин приезжали, подобного и рядом не было.
— А, — сказал Гильфанов равнодушно. — Странно. Борисов вроде сам по себе человек не слишком пафосный.
Магдиев пристально посмотрел на него:
— Это у тебя комплимент или наоборот?
— Констатация. Мне так кажется. Хотя я толком про него и не знаю ничего, честно говоря.
— Да его мало кто вообще знает, — сказал Магдиев и заулыбался. — Нормальный он мужик, на самом деле.
— Елки-палки, — сказал Гильфанов. — Так это не монтаж, получается?
— Что — не монтаж?
Гильфанов бережно вытянул из кармана сложенную вчетверо распечатку летфуллинского открытия и протянул президенту.
Тот, с подозрением поглядев на полковника, принял листок, развернул его и застыл. Потом откинулся на спинку кресла и хохотнул. Гильфанов, признаться, опасался иной реакции, а потому слегка расслабился. Магдиев положил снимок перед собой, бережно разгладил и сообщил Гильфанову:
— Ильдар Саматович, ты, tege... гений сыска. Как ты это нашел? Фираю соблазнил, что ли, чтобы в семейном альбоме покопаться?
— Выходит, не монтаж, — констатировал Ильдар, любуясь Магдиевым. — А я, честно говоря, решил, что Айрат с ума сошел.
— При чем тут Айрат?
— А это его творчество, — безмятежно объяснил Гильфанов. — Часа три назад прислал мне письмо с этим снимком. Мылом, конечно. Я не понял, написал ему в ответ: что это значит и кто эти пионеры. Простите уж, Танбулат Каримович, сразу вас не признал. И приятеля вашего тоже.
Магдиев на приятеля никак не отреагировал, а продолжал слушать — внимательно и без улыбки.
— Так вот, он ничего не ответил, на звонок по рабочему не откликнулся. Дома его нет, а мобильные, вы же знаете, пока не работают. Я в голове почесал, потом начал что-то вспоминать, полазил по книжкам, сайтам. Фотографию Борисова нашел, а вашу нет. Так, шаровым образом решил, что узнал. Не ошибся, оказывается. Но что вот это все значит — пока не совсем пойму.
— Да я и сам, — откликнулся Магдиев. — Погоди-ка, подумаю... — И сказал после короткой паузы: — Вот, значит, чего этот бедолага приходил. А я ему в торец...
— Кому в торец? Что за бедолага? Айрат, что ли? — Гильфанов изумился так, что чуть не сполз со стула.
Магдиев неловко, но честно — во всяком случае, очень близко к версии, изложенной Летфуллиным, — пересказал фарсовые обстоятельства их последней встречи и принялся переживать по поводу того, что пацан, оказывается, tege, головой с большим поводом поехал — раз такое открытие сделал.
— Нюх у пацана. А я его по нюху... — тут Магдиев смущенно хихикнул.
А Гильфанов сказал:
— Танбулат Каримович, я почти в панике. То есть я понимаю, что вы Летфуллину в рыло въехали, и понимаю, по какому поводу. Но вот этот снимок — он что значит? Что вы с Борисовым, в пас играли, что ли?
— Ну да, — Магдиев снова хихикнул, уже с самым довольным видом.
— Ага... — сказал Гильфанов, старательно соображая. — И с каких пор?
— Да с самого начала. — Гильфанов посмотрел в потолок:
— Щас... Секундочку...
Он вытащил из кармана ручку, стянул чистый лист с пачечки, лежавшей на столе, и принялся что-то стремительно чертить, остановился, сильно тряхнул ручкой, попробовал снова, швырнул ее рядом с листом, вытащил другую — уже не перьевую, а обычную гелевую, — и нарисовал несколько неправильных фигур и цифр.
Магдиев наблюдал за ним, как ребенок за воробушком. Потом сказал:
— Ильдар-эффенде, может, водочки хряпнешь?
— Не, — испуганно отозвался Гильфанов и тут же добавил, не отрываясь от художественного процесса: — А вот чаю, если можно, это shap bula .
Магдиев нажал кнопочку и скомандовал принести два чая.
Гильфанов тем временем начертил еще несколько нераспознаваемых фигур. Оторвался от бумаги. Сел, как примерный ученик, сложив ручки на краю стола, и принялся есть глазами Магдиева.
Тот спокойно спросил:
— Все понял, что ли?
— Примерно.
— Расскажешь?
— А поправите?
— Посмотрим. Давай inde, мне же интересно.
— Ну, ладно. Значит, вы с Борисовым друзья с детства. И потом, видимо, связь поддерживали — по переписке, да? — (Магдиев кивнул.) — Но не афишировали — сначала нужды не было, потом повода, потом вообще это лишним стало. Борисов был на вторых ролях, но при этом любимым евреем при Придорогине...
— Он не еврей, — сказал Магдиев.
— Знаю. Это выражение такое, — объяснил Гильфанов.
— Не выражайся, — буркнул Магдиев.
— Прошу прощения, — Ильдар мысленно обматерил себя за неосторожность. Вот получил бы сейчас по морде, как Летфуллин, и большой привет с Северного полюса. — Так вот. Ему интересно было на первые роли выйти, а вам — Придорогина подвинуть. Хотя, я так понимаю, вот такого чуда, какое случилось, ждать было невозможно. Вы исходили из того, что Борисов, поднявшись, смягчит отношение Придорогина к Татарстану. Или наоборот, спровоцирует обострение, которое покажет, это самое, непродуктивность ссор. Хотя и Придорогин, возможно, был заинтересован в том, чтобы амов подопустить и при этом нетронутым оказаться. Потому такой коленкор и разыгрался. Правильно?
— Продолжай.
Дверь открылась, и вошла Резеда Габдельхарисовна с подносиком. Дождавшись, пока она расставит чай в тонюсеньких чашках, сахарницы и молочницы, пиалки с курагой и черносливом и удалится, Гильфанов шумно отхлебнул полчашки, подышал открытым ртом и продолжил:
— А когда вышло так, как вышло, и Бьюкенен влез в ситуацию всеми плавниками и хвостом, Борисову стало выгодно умыть руки и дать Штатам раз в жизни по-настоящему увязть в херовой ситуации, и чтобы она создалась по их же схеме. А наши выгоды лежали в том же месте, потому что... Ну, ясно почему. И в итоге друзья друг другу втихую, под столом как бы, помогли, а враг посрамлен и опущен. Что и требовалось. Теперь осталось зафиксировать официальное сближение братьев и сплотить единый антиамовский фронт. Против врага, которого побил маленький Татарстан, собрать кучу народа куда легче, чем против небитого. Верно я рассуждаю?
— Ильдар-эффенде, я всегда верил в твое воображение и, tege... аналитичность, — сообщил Магдиев, вышел из-за президентского стола и сел за гостевой, поближе к чашке, которую, впрочем, не тронул.
— Понятно... А жертвы сразу предполагались?
— В таком количестве — нет. Мы же не звери, — сухо сказал Магдиев.
— А теперь, значит, все будет, как было при Придорогине?
— Как до Придорогина, — уточнил президент.
— Ну, что значит — до Придорогина. Округа уже практически созданы, Татарстан вписан...
— Как вписан, так и выпишется. Договор новый заключим. А главное, финансовую часть пропишем. Чтобы не как колония или губерния, а в нормальной пропорции отдавать...
— Отдавать все-таки?
— Ильдар, давай inde не будем как дети. Куда мы с подводной лодки? Вопрос в том, какие мягкие условия будут. А теперь будут. Мы герои и вообще. А суверенитет отложим до следующего раза.
— Ага, — согласился Гильфанов и допил чай. — Может, тогда я и пригожусь.
— Ильдар Саматович, ты всегда пригодишься, — торжественно заявил Танчик. — Еще чай будешь?
— Да, с удовольствием, если можно. И куснуть бы чего-нибудь. Бутербродик там, а? А то с утра как этот, саврасый, и ни грамма...
— Легко, — Магдиев поднялся со стула, отошел к рабочему месту и, перегнувшись через стол, принялся обстоятельно инструктировать Резеду.
Гильфанов тем временем решил собрать лежавшие рядом с чашкой письменные принадлежности, но листок поднял неловко — так, что зацепил «паркер», ускакавший к чашке Магдиева. Гильфанов чертыхнулся, на полусогнутых обошел стол — стулья мешали, — выковырял ручку и виновато оглянулся на Магдиева.
Тот; не обращая внимания на легкую суету за спиной, говорил:
— И обязательно чтобы черный и свежий, бородинский там или дарницкий.
Гильфанов, не глядя, качнул ручкой над магдиевской чашкой и отковылял к себе на место, пряча ручку в боковой карман.
Магдиев, возвращаясь на место, поинтересовался:
— Может, все-таки водки или коньяка?
— Нет, что вы. Не люблю. Честно говоря, и вам не советую.
— Ну, мне уже поздно начинать, — засмеялся Магдиев и одним глотком осушил свою чашку.
Следующие пятнадцать минут Гильфанов усердно поглощал бутерброды и печенья, что было нелегко, но необходимо. По уму таблетки из кармана следовало выпить немедленно, но они, к сожалению, были ярко-синими, никак не оправдывая свое пребывание в коробочке из-под аспирина. Вряд ли эта тонкость могла всерьез обеспокоить Магдиева, который, сто к одному, ничего бы и не заметил. Но теперь, когда дело было сделано, рисковать — совсем непроходимая глупость.
Гильфанов дожевал третий бутерброд под одобрительное бурчание Магдиева, нахваливавшего молодой аппетит и блистательные перспективы полковника, и лишь после этого поспешил с благодарностью откланяться. Прощальные реплики вышли теплыми и трогательными, а рукопожатие — затяжным и горячим. Для полноты ощущений можно было бы и обняться, но это было бы совсем нездорово.
Гильфанов продолжал сдерживаться и пока не самым ударным шагом, раскланиваясь и обмениваясь любезностями со встречными (приподнятый дух распирал решительно все населявшие Кремль тела), проходил приемную, крысиный лабиринт коридоров и просторный холл на первом этаже.
Лишь перешагнув через порог калитки в кованом заборе и направившись к поджидавшей его машине, он зашарил в кармане, выдавливая из облатки сразу пяток таблеток.
Воды у водителя не оказалось, пришлось разжевать их всухую. Ощущение прегадостное. Впрочем, через пару минут выскочившая из Спасских ворот «Волга» притормозила у ближайшего продмага на Кремлевской. Ильдар остановил рванувшего было на штурм водителя и отправился в шоп-тур самостоятельно. Это позволило ему не только на полминуты приблизить переливание в себя одной из двух купленных бутылочек нарзана, но и досрочно забросить в опустевшую бутылочку «паркер», а образовавшуюся конструкцию незаметно завернуть в купленный здесь же цветастый пакет и сунуть в случившуюся на выходе урну.
Оставалось выкинуть пиджак (на совсем уже пожарный случай) — и казанскую часть своей жизни Гильфанов мог считать исчерпанной.

5

Ты лучше голодай, чем что попало есть,
И лучше будь один, чем вместе с кем попало.
Омар Хайям

КАЗАНЬ. 18 АВГУСТА

К прилету Борисова основной контур системы управления воздушным движением аэропорта был восстановлен — точнее, завезен и смонтирован заново: суеверные кураторы транспортной сферы в руководстве Татарстана связываться с компаниями из стран НАТО просто не рискнули — несмотря на то, что те же французы предлагали самые выгодные условия и кредиты с минусовым процентом. В итоге Магдиев распорядился отдать предпочтение Китаю, про себя решив, что неизбежные, по мнению глобальных политологов, неприятности на финско-китайской границе начнутся тогда, когда диспетчерское оборудование выработает последний ресурс и в войне миров задействовано не будет при всем желании.
Самолет номер один можно было считать таковым не только из-за принадлежности ГТК «Россия» и почетной обязанности служить иголкой, сшивающей куски страны в единое целое, избравшее себе единых, засевших в иголке вождей. Борт номер один (журналисты не преминули отметить, что в этом качестве выступил собранный в Казани Ту-214 — явно чересчур дальнобойный для прыжка из Москвы в Казань) на самом деле оказался первым официальным рейсом с пунктом назначения «Казань». Предыдущие два, приземлившиеся в последние сутки, были неофициальными и относились к сопровождению и. о. президента Российской Федерации.
Магдиев прибыл в аэропорт лично — это был один из редких случаев, когда и хотелось, и моглось. Вопрос был в том, чтобы не показать подлинных чувств при первой прилюдной встрече с Ромкой. С другой стороны, сильно-то можно не стараться: прорвавшееся дружелюбие в худшем случае спишут на татарское лицемерие или просто профессиональный подход к издержкам практической политики.
Борисов отнесся к задаче серьезнее. Как вышел на трап прищуренным, так и донес прищур до Магдиева, болтавшего прической у трапа.
Видя такую старательность, Магдиев с трудом удержался, чтобы не заехать кулаком в плечо Ромыча, которого не видел два года (с тех пор, как по пути в Прагу вместе с Фираей дал тихого кругаля и заехал в альпийскую деревню, где от правых трудов отдыхал Борисов с супругой же). Несомненно, такая встреча стала бы первополосной сенсацией и стопудово открыла бы новую веху в истории отношений Москвы и Казани. Но это была бы преждевременная веха.
И Магдиев просто обменялся с Борисовым коротким рукопожатием и парой не более длинных фраз: «Как долетели? — Спасибо, замечательно. Вы как? — Прекрасно, спасибо. Пойдемте, наверное».
Загрузившись в мини-автобус и притворив стекло, отделяющее президентский салон от отсека водителей-охранников (помощников и референтов президенты, не сговариваясь, отогнали в машины кортежа), Магдиев все-таки не сдержался и слегка ткнул в плечо Борисову.
Борисов, как раз устраивавшийся поудобнее, от этого чуть не соскользнул по кожаному сиденью на пол и показал, что вот сейчас за такие дела заедет Танчику в табло, а потом приложил палец к губам.
Магдиев кивнул и полчаса от аэропорта до Кремля вел вполне партикулярную беседу: про ход рассмотрения исков, предъявленных Татарстаном к США и НАТО, про героизм крестьян, умудрившихся фактически под бомбами спасти семьдесят процентов вполне приличного урожая — так что Татарстан по зерновым в этом году займет не второе, конечно, но наверняка четвертое-пятое место. По ходу дела почти без улыбки сообщил, что за полгода предприятия оборонно-промышленного комплекса республики выполнили государственный заказ на 170-230 процентов, который, с учетом обстоятельств, уже оплачен из бюджета и внебюджетных фондов Татарстана — но хотелось бы компенсации из более соответствующих источников.
— А по НИОКР, я так понимаю, процентов пятьсот перевыполнение составило? И тоже компенсация нужна? — также без улыбки предположил Борисов.
Магдиев покрутил в воздухе полусвернутой ладонью.
— А вы к Бьюкенену и конгрессу обратитесь. Пусть грант на эти цели выделят. Вы же ради них старались, помогли реальные вызовы и опасности нового тысячелетия выявить, плюс две затратные программы Вашингтон как раз в честь Татарии свернул, — посоветовал Борисов.
Танбулат Каримович потяжелел лицом.
— Это само собой, но попозже. Я еще не все долги Бьюкенену отдал. Отдам — и с наследниками говорить буду.
Борисов с интересом посмотрел на собеседника и противным голосом сказал:
— Магдиев, третий отряд, сегодня без купания! И я немедленно отправляю телеграмму родителям!
Магдиев махнул рукой и отвернулся к окну.
Потом им пришлось выдержать еще двадцать протокольных минут, в ходе которых руководители администраций обменялись несколькими пухлыми папками документов, определявших ближайшее совместное будущее Татарстана и России.
Борисов под камеру обозначил его основные рамки:
— Республика Татарстан декларирует свой статус неотъемлемой части Российской Федерации, это подкрепляется новым договором между Москвой и Казанью, а также новой редакцией конституции. Российская Федерация, со своей стороны, подтверждает особый статус Татарстана на переходный период, срок которого мы постараемся обозначить сегодня. На этот период, с учетом особых обстоятельств, Татарстану будут предоставлены условия наибольшего благоприятствования по широкому кругу направлений социально-экономического развития. Я правильно изложил суть наших предварительных договоренностей, Танбулат Каримович?
— Абсолютно, Роман Юрьевич. Хочу только подчеркнуть, что после страшного этого полугодия мы, наконец, говорим с нашими братьями на одном языке, и можем, наконец, выходить на решения в интересах наших народов. И обещаем с этим не затягивать. Верно, Роман Юрьевич?
Борисов охотно согласился и хотел было уйти, но тут заметил отчаянные глаза главы администрации и незаметно, за спиной, подпихнул Магдиева.
Тот мгновенно сориентировался и сообщил:
— Я вижу, у наших коллег из средств массовой информации есть вопросы.
Коллеги послушно заколыхались и замахали руками.
— К сожалению, времени и готовых ответов мало, поэтому давайте пока самый важный вопрос. Пожалуйста.
Самый важный вопрос, как водится, достался Первому каналу (местная ГТРК очень протестовала: в таких случаях она всегда получала право оттенить эксклюзивность Первого канала собственным вопросом на татарском языке — но на сей раз Магдиев решил это право попрать, рассудив, что массовый зритель может счесть татарскую речь демонстрацией высокомерия крохотной республики, кичащейся временными успехами). Рыжий бородач со слезящимися глазами очень длинно и кучеряво поинтересовался судьбой суверенитета, за который так ратовал Татарстан.
Магдиев улыбнулся и сказал:
— Можно жить ради формулировок, но нужно ради жизни. Татарстан всегда выступал за суверенитет не как цель, а как средство, которое позволяет обеспечить достойную жизнь нашим гражданам. И смотрите, последние месяцы мы фактически провели в осаде — а что может быть сувереннее? Не скажу, что это было так уж приятно. Но вы, наверное, не будете спорить, что нам было что терять. И не будете спорить, что мы ценой огромных жертв и потерь защитили не только свой суверенитет и не только жизни многих тысяч наших граждан. Я всегда говорю: посмотрите на Ирак или Афганистан или Югославию, по которым прошли миротворцы. И посмотрите на Татарстан, куда мы этих гестаповцев не пустили. И никто, думаю, не будет спорить, что мы защитили и суверенитет России, почти уже, как это, попранный, да? Уж простите за такое слово. В общем, мы за хорошую жизнь и будущее, которое идет к счастью, а не рабству. А как это назвать — суверенитет, автономия, асимметричная федерация или конфедерализм, это, простите, вопрос политологов, а не политиков. Спасибо.
Оказавшись за дверью магдиевского кабинета, Борисов на секунду замер, прислушиваясь, не зашуршит ли кто в приемной, потом захохотал:
— Ну, Танчик, красавец! — простер вперед растопыренную ладонь и сообщил голосом Левитана: — Мы счастливы, что говорим с нашими братьями на одном языке. И этот язык — язык Булата.
Магдиев в ответ выругался, крепко приобнял Борисова за плечи, потащил его в комнату отдыха, бормоча:
— А вот кто издевается, будет наказан. Умник, блин.
— Ай! Пусти, Гитлер! Ах, так, да? Ну, щас я тебе... Пусти, говорю, у меня ключица вылетает, зараза!
Едва Магдиев отпустил Борисова, тот попытался поймать его руку в захват, но не слишком удачно. Некоторое время основные ньюсмейкеры планеты топтались посреди комнаты со сдержанно накрытым столом, пытаясь причинить друг другу небольшое увечье. Потом заржали и, похлопав по плечам собеседника, плюхнулись в кресла.
— Джин, виски, мартини? — осведомился Магдиев.
— Ага. Спирту с чифирем. Самое то с утра пораньше. Ты чего, совсем со своим исламом понятия попутал?
— Для тебя, между прочим, стараюсь, — заметил Магдиев.
— Господи, ты что, так и не пьешь? — изумился Борисов.
— А был повод запить, что ли?
— А не было?
— Резонно. Наливай.
— Щас. Наклюкаемся, а работать кто будет? Народы-то ждут, сам сказал.
— Да ты не волнуйся, Ромыч, пей. Я все, что надо, напишу и покажу, где подписать. Клянусь, — торжественно пообещал Магдиев.
Борисов с удовольствием засмеялся:
— Черт, отвык я от татарского хитрожопия. Давай лучше наоборот. Пьем вместе, а потом кто выживет, тот все нарисует, сколько вы там суверенитета проглотите, и подпишет.
— А давай! И по-честному, бьемся любимыми напитками. Ты — водкой. Я — чаем.
— И это честность?! Понимаю Придорогина. Нет уж, давай водка на водку.
— А давай чай на чай. Ты же лопнешь, деточка. И потом, моим именем мусульманский фонд назвали, я пророк практически, понял?
— И много пророку из фонда накапало?
— Да ни копейки. Хотя мысли есть.
— Тогда давай без торговли. Первый пункт согласуем и просто махнем. За нас. Как тебе?
— Роман Юрьевич, ваша гениальность останется в веках. Ты, значит, водку?
— А ты, значит, не чай. Водяры, а? А? Слабо?
— Слабо, dustym. Вон шампанское давай.
— А сало русское едят, — процитировал Борисов. — Французы ему плохие, шпионы, аэропорт испортили. А шампунь французский хлещет. Я тогда тоже шампунем начну — и без всяких документов. Ну их на хер. Да не три ты горлышко, извращенец, изувечишь всю тему. Давай сюда. Ничего не умеет, победитель великанов. Во как надо.
Борисов и впрямь сладил с вдовьей бутылкой за полминуты. Магдиев скептически посмотрел на пузырящееся золото в бокалах и сказал, вставая:
— Значит, так, Ромыч. Ты мне очень помог — не только мне, всем, народу целому. Погоди, я доскажу. Это важно. Мне было очень херово эти полгода. Я — вот честно сейчас — по ночам иногда просыпался и тихо, чтобы Фирка не услышала, думал: куда я попер, мудак, как муравей на, tege, каток дорожный. А когда бойня пошла, дети погибли, совсем стало... И я всегда — это совсем честно — всегда вспоминал, что ты в курсе всего и ты всегда прикроешь и поможешь. И все получалось... Ты знаешь, я думаю, Россия — пропащая страна, раз в ней выбирают Придорогина, а тебе дают семь процентов. Но Россия не пропащая страна, раз в ней такой и. о. президента. За тебя, друг.
— Танбулат, ты про Придорогина-то самого интересного... — сказал Борисов, вставая.
Но Магдиев поднял руку:
— Не, Ромыч, это мой тост. Потом скажешь, а пока пей. Короче, ты мой друг, лучший в жизни. Я за тебя, наверное, как за девок своих, жизнь отдам. Хотя за такого гнусного типа издевательского очень не хочется, честно говоря. Вот, смотри, я за тебя эту дрянь французскую до дна махну. Цени.
Борисов улыбнулся и глотнул шампанского, которое совсем не любил и, по правде говоря, совершенно не отличал Dom Perignon от какого-нибудь горьковского полусухого (что тщательно скрывал — как деталь, вываливающуюся из имиджа принципиального либерала и записного буржуа). Тем не менее глоток он сделал — и потому мог хоть на Страшном суде клясться, что дело было не в шампанском.
Магдиев вылил в себя все содержимое бокала и с гордой улыбкой мальчика, на спор хватившего три ложки рыбьего жира, аккуратно поставил бокал на стол. Хотел сказать что-то в развитие тоста, но подоспели более неотложные дела.
Забыв или не успев убрать с лица костенеющую улыбку, Магдиев осторожно поднял руку к горлу, пощупал толстый узел галстука. Опустил руку ниже и неуверенно пробежал вялыми пальцами по левой, потом правой стороне груди. Грудь заметно дернулась раз и другой. Лицо стремительно побагровело — до синевы. Он попытался вдохнуть, но не смог. Лишь что-то громко екнуло ниже горла.
— Танчик, — неуверенно сказал Борисов, роняя бокал.
Магдиев, словно пес, услышавший команду, немедленно повалился на стол, сворачивая застывшими ногами кресло. Головой угодил в тарелку с колбасой и принялся уминать головой ломтики салями, бывшие одного цвета с его лицом.
— Танчик, твою мать! — закричал Борисов и потащил друга со стола. Весу — почти уже неживого — в Магдиеве было полтора центнера, как минимум.
Через несколько секунд исполняющий обязанности президента Российской Федерации догадался просто перевернуть президента Республики Татарстан на спину и попытаться сделать ему искусственное дыхание. Еще через несколько секунд обнаружил, что не может ни разомкнуть будто спаянные челюсти Магдиева, ни шелохнуть его коротко вздрагивающую — каждый раз со все большим интервалом — грудную клетку. Борисов выругался, дико озираясь, и бросился в приемную.
Всполошенные его жутким криком охранники, а потом и медики кремлевского здравпункта в течение считанных минут превратили комнату отдыха в полевой госпиталь. Но набежавшие светила и натащенные мобильные медцентры смогли лишь диагностировать летальный исход. Танбулат Магдиев, последние пять лет не болевший даже ОРЗ, умер от нетипичной асфиксии, вызванной неизвестными обстоятельствами.

6

Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов — СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий 

ПОДМОСКОВЬЕ. 12 СЕНТЯБРЯ

— Это называется аль-кязый. Судья, по-арабски. Разработка ГРУ начала семидесятых. Тогда войны всякие шли — шестидневная, Судного дня и так далее. И арабы успешно одну за другой евреям просирали. Вот Насер и намекнул нашим советникам, что не худо бы сочинить какое-нибудь средство в тему как раз Судного дня. Чтобы, значит, отделяло агнцев от чертил. И идею подсказал. Чем отличаются арабы от евреев? В принципе, ничем. И те, и другие семиты, генотип близняшный, традиции похожи, обрезание там всякое. Различие, по большому счету, одно. Арабы не пьют, а евреи пьют. Ну, конечно, с оговорками — знал я правоверных из самого ваххабитского гнездовья, которые колдырили так, что наши пареньки отжимались и отползали на локтях. И иудеи, по большому счету, это дело, — Василий Ефимович щелкнул пальцем обвисшую кожаную складку под нижней челюстью, — не приветствуют. Но en masse, так сказать, принцип играет: арабы не пьют, евреи наоборот. Вот, значит, и надо замутить такую штуку, которая на алкоголь в крови реагирует. Причем ведь в бою пьяных мало — значит, надо, чтобы активное вещество было устойчивым, не выводилось из организма сутками, неделями и месяцами, притом было малозаметным для анализов. В идеале схема была такая: арабы пускают дымовую завесу, и обе стороны дружно дышат воздушно-капельной смесью с добавкой боевой отравы. Или там диверсант подсыпает кязыя этого в колодец, арык, цистерну с питьевой водой. И остается ждать, пока еврей, отвоевавшись совсем или временно, хряпнет гнусного своего пойла — ой, меня ребята из Шин Бет угощали, — Обращиков передернулся, увидел, что Борисов и Придорогин шутку поддержать не готовы, смущенно улыбнулся и продолжил: — Да. Так вот, хряпнет, значит, и тут же мгновенная смерть от паралича сердца или там разрыва тонкостенных сосудов — это уже лирические детали... Советники идею оценили, доложили руководству. Руководство спустило это дело теоретикам в ОбщехимВНИИ. Те сформулировали техническое задание с рамочными параметрами и отдали его в головной институт органической химии. В Казань, значит. Вот и вся история, в общем.
— И что, — тяжело спросил Борисов, — тридцать лет они там химичили, что ли?
— Роман Юрьевич, ну кто бы им позволил тридцать лет-то? — ласково спросил Обращиков. — В год уложились, представили два образца. Один назвали гурией, он вызывал парадоксальную сонливость и медленное снижение жизнедеятельности организма — за час, что ли, до комы и клинической, а потом и нормальной смерти. Второй, кязый который, значит, действовал мгновенно. Алкоголь попадал в кровь, играл роль катализатора, который превращал глюкозу в какую-то сложную дрянь. Она, значит, блокировала кислород и начисто перекрывала ему доступ к головному мозгу. Сразу начиналось кислородное удушье, а через пять минут — смерть.
— И что, никаких противоядий? — спросил Придорогин.
— Ну, так-то не бывает. Первый образец вообще остроумно сделали — там для него противоядием служил нормальный армейский антидот от психотомиметиков с добавкой какой-то спецдряни. Если вовремя ввести, человек просыпался через пару часов с жутким похмельем. А ко второму аж два варианта придумали. Во-первых, профилактический — гадостные такие таблетки. Если их начать принимать, как только подцепил этого кязыя, в течение нескольких суток вещество выводилось из организма. Второй вариант — антидот. Только там риск опоздания резко увеличивался. Сами понимаете, ввести антидот надо было в течение двух-трех минут после того, как человек глотнет водочки или пивка, и кязый этот сработает. Опоздал — полный привет, начинается отмирание клеток головного мозга и прочая необратимость. А поди не опоздай и сообрази, что к чему, когда человек рюмку махнет и корчиться начинает.
— Да, — сказал Борисов, уставившись на свои сцепленные ладони.
Собеседники предпочли отмолчаться, только Придорогин, вздохнув, встал и отошел к окну.
За окном расправляла прозрачные крылья ранняя осень. Весь Ново-Огаревский поселок был как мозаика из кукурузных хлопьев. Солнечный и желтый.
— И какова минимальная боевая доза? — спросил Борисов после паузы.
— Мышкин глаз, — Обращиков показал на краешке ногтя. — Миллимиллиграмм. Полвдоха или кубик на миллион литров воды. Или там крови.
— И что, получается, мы никогда не узнаем, кто Магдиева вальнул? — с тихой яростью, не отрывая глаз от ладоней, спросил Борисов. — С арабами перетер, пернул у него в кабинете или в чай брызнул на каком-нибудь банкете пятнадцать лет назад, и теперь хрен отыщешь?
— Да нет, Роман Юрьевич, — мягко сказал Обращиков. — Не так все запущено. Не вечно же этот кязый мог по организму гонять. У него период естественного распада и вывода все-таки есть. Полгода. Так что можно этот вопрос пробить. И потом, арабы тут ни при чем. Ни фига они не получили — ни кязыя, ни гурию. Андропов как узнал, что вояки этой штукой разжились, пошел к Брежневу и устроил тихий, в своей манере, скандал. Мы, говорит, совсем рехнулись, что ли? Даже если оставить в стороне вопрос истерики, которую поднимет мировой империализм после первого применения нового ОВ. А истерика будет беспредельная — ни одна же зараза не поверит, что арабы сами смогли такую штуку склепать. Тем более что с Насера станется в центральный водопровод Тель-Авива кязыя булькнуть... Так вот, сказал Юрий Владимирыч, мы что, всерьез считаем, что самый пьющий народ на земле — евреи? И что эта штука будет всегда направлена только против мирового сионизма? И мы своими руками отдаем в чужие руки смертельное оружие, которое истребит родимые пятна царизма вместе со здоровым рабоче-крестьянским телом?.. Брежнев, говорят, пошутил по поводу того, что сам-то Андропов жив останется — у него уже совсем худо с почками было, он на минералочке сидел. Но струхнул Ильич здорово — потому что тогда еще не дурак был по всем вопросам, в том числе выпить. Ну и запретил это дело. Остались опытные образцы, осталась засекреченная технология. ОбщехимВНИИ, правда, прикрыли, но казанский институт тоже остался. Так что найти человека — почти как два пальца.
— Ну, так ищите, — раздраженно сказал Борисов. Обращиков с откровенной обидой повернулся к Придорогину.
Тот отошел от окна, опять сел напротив Борисова и мягко сказал:
— Рома. Дядя Вася три недели носом бетон рыл, всю Москву и пол-Казани на копчик поставил и крутиться так заставил. Ему спасибо сказать надо...
— Спасибо, Василий Ефимович, — сказал Борисов. — Когда я могу ждать от вас имя, а лучше человека, который это сделал?
— Рома, у нас выборы через неделю... — напомнил Придорогин.
Борисов, прижав руку к груди, нервно оборвал:
— Олег Игоревич, я тебя умоляю. Выборы сделаны, за меня сейчас семьдесят процентов как за победителя америкосов проголосуют. И еще восемьдесят — как за уничтожителя Магдиева. Если бы какая-нибудь тварь докопалась, что он был мой друг, еще процентов шестьдесят сверху получилось бы — за то, что не побоялся друга ради Родины замочить.
— Рома...
— Полвека почти Рома!.. Олег, я же не протестую. Тем более, толку нет. Да, я убил. Да, такой я коварный и беспощадный. Я никого разубеждать не буду. Тем более, я ему чуть ли не силой эту хрень в горло залил. — Тут Борисов закричал, стуча ладонями по столу: — Мне! Нужна! Эта! Сука!!! — Потер ладони в невыносимой тишине и спросил, растирая алеющие ладони: — Когда, Василий Ефимович?
— В течение месяца, Роман Юрьевич, — мгновенно ответил Обращиков.
— Спасибо. Я буду ждать. Простите за... вот... несдержанность. Приятно было познакомиться с вами.
Обращиков неловко вскочил и поспешил откланяться.
Когда за ним затворилась дверь, Борисов спросил:
— Олег, я все неправильно делаю? — Придорогин промолчал.
— Олег, он мой друг был. Понимаешь?
— Рома, — сказал Придорогин. — Смотри. Я три года президентом был. И чем все кончилось? Война, вторжение, бюджет, как корзинка для мусора, — дырявый, и бумаги сыплются. Ты третий месяц и. о. И все наоборот. На хрена ты у меня совета спрашиваешь?
— Олег, ладно тебе. Покамест я ничего самостоятельно-то не сделал.
— Успеешь.
— Успею. Кстати. Ефимыч твой — надежный дядек?
— С оговорками, конечно... В принципе, да, — насторожившись, сказал Придорогин.
— И урода этого мне найдет?
— Не сомневайся.
— Хорошо. Просьба такая. Ты попроси его кязыя или там гурию эту поднакопить.
— Зачем?
— Да есть один старый должок, — неохотно объяснил Борисов. — Не мой. Танчиков. Он товарищу одному кое-что обещал, а сделать не успел. А я как раз через месячишко в Вашингтон еду.
— О господи, — сказал Придорогин.
— Вот и посмотрим, правда, что ли, он перестал беседовать с мистером Уокером и беседует только с господом богом. Просто интересно. Тебе разве неинтересно?
— О господи, — повторил Придорогин.

В нескольких километрах от них в сторону Москвы мчалась «Волга», на заднем сиденье которой размышлял, уставившись в окно, Обращиков.
Добравшись до кабинета, он вытянул из кармана плаща, висевшего в углу на казенной растопырке, блокнотик, полистал его и, не садясь, набрал длинный номер на одном из украшавших тумбочку при столе дисковом аппарате.
— Володя? Здравствуй, родной. Это такой Василь Ефимыч беспокоит. Ага. Здоров, слава богу. А ты? Вот и чудненько. Посоветоваться хочу по маленькому поводу. Мы человечка ищем, знакомого твоего. Гильфанов фамилия. Он нам здорово помочь в одном деле может. Не подскажешь, где его лучше поискать?

7

...А пока через грани Кристалла, через многие пространства, все еще идет человек в черной коже. Тот, кто стрелял в детей и кто, если прикажут, будет стрелять снова.
Владислав Крапивин 

КАЗАНЬ. 12 СЕНТЯБРЯ

Занятия в этом году начнутся поздно, 15 сентября. Мама здорово переживала, говорила, что мы все отстанем и будем двоечниками. А я сначала обрадовался, что каникулы такие длинные и без войны, так что не придется больше никуда уезжать, а можно будет гулять где хочешь. Но гулять было скучно, потому что большинство знакомых пацанов не приехали с каникул, а дома грустно, потому что мама с папой все время грустные. Мне, правда, виду не показывали. Наоборот, постоянно шутили и улыбались. Но я услышал однажды, когда с улицы пришел, а они еще об этом не знали, как мама сказала:
— Айрат, ты-то в чем виноват?
— А в том, что полез не свое дело. Сказано же: делай что должен, и будь что будет. А я попер делать то, что не должен. Демиург хренов. И кто виноват, получается?
Тут они меня увидели и снова принялись улыбаться.
А я потом у Галии пытался узнать, про что папа с мамой говорили, но она глупости только какие-то болтает, а толку от нее не добьешься.
Зато теперь все делается лучше. Папа стал по правде спокойным и веселым, как раньше, и снова начал ходить на работу. Хотя и сказал мне, что работать будет в другой газете, которую сам сделает и которая будет правильной и честной. Это, по-моему, глупости: как может один человек газету сделать, она же в типографии печатается. Но спорить с папой не стал, а то он опять расстроится.
И во дворе дело появилось. Я познакомился со здоровой такой девчонкой. Ее Чулпан звать, она совсем большая, лет на пять старше меня, и переехала в десятиэтажку, ее по соседству построили. Мама сказала, что это ментовской дом, потому что его милиция для себя построила. Но Чулпан сказала, что ее папа не милиционер, а спецназовец, это совсем разные вещи. Думаю, она врет. Она вообще много врет. Сказала, например, что у нее лучшую подругу убили. Но я же знаю, что детей не убивают, а только взрослых.
Зато с Чулпанкой играть интересно — она здорово всякие вещи придумывает. И брат у нее есть, очень смешной, на ротвейлера похож. Это собака такая черно-коричневая, и щеки висят. У Галима тоже щеки висят, и улыбается все время. Смешной. Чулпанке везет, что у нее брат, но у меня тоже сестра нормальная. Глупая только. Но это пройдет. Она опять разгрызла мои корабли, которые я построил, чтобы Леху Шаповалова сразить. А он мне письмо прислал, что приедет к 15 сентября. Просто взял и прислал.
Я думаю, не буду я корабли строить. И не буду Леху спрашивать про диск, который роботов запускает. Потому что, наверно, он все-таки соврал — не бывает таких дисков и таких роботов. Ну и пусть соврал. Я ему лучше все свое «Лего» подарю, и любые игрушки и книги. Лишь бы он не уезжал больше. И родителям своим объяснил, что не надо никуда уезжать. Потому что ни Лехе, ни мне ничего не грозит. Потому что никто никогда не убивает детей.

Казань — Москва, апрель 2001 — август 2004 года